Рыцари Эволюции - Константин Каин

Книга лежала под койкой, тёплая даже сквозь доски, и в этом стылом углу её тепло было единственным. Она звала — не словами, тем слабым течением, что он научился чувствовать. Завтра арена — завтра Джеймс, чужие даны, мастера, вся сетка, ведущая к нему и к Лиссе. Один урок Учителя — последний, лишний, тайный — мог дать перевес, какого не дадут ни Чджа, ни Лисса, ни Судзу. Один урок. Что такое один урок против целого турнира, против свободы Лиссы, против всего, что завтра решится.

Сэт протянул руку под койку, и пальцы коснулись тёплой кожи, спирали, уходящей внутрь. Книга качнулась навстречу, как качается к смотрящему огонь.

И тогда чужая память, натёкшая в него за эти недели, шевельнулась сама, без всякой книги, и показала — ясно, против воли — лицо женщины с тёмными волосами над колыбелью, и Сэт вдруг понял с холодной несомненностью, что это не его мать, которой он не знал, а чья-то ещё, давняя, двухсотлетней давности, и что он помнит её любовь и её смерть как свои, хотя не имеет на них права. Ещё урок — и таких лиц станет больше. Ещё урок — и однажды он не сумеет отличить, где кончается приютыш Миккон и начинается тот, чьё имя стоит на обложке. Бери только то, без чего не выживешь, сказал Учитель. Не больше. Каждый лишний урок — это я, вытесняющий тебя.

Сэт отдёрнул руку.

— Нет, — сказал он вслух, в темноту, и спящий в груди шевельнулся, будто услышав. — На турнир я выйду собой. Тем, что есть. Со-даном, который сам взял свою ступень, с тем, чему научили Чджа и Лисса, с управляемым огнём, которого мне хватит. Если этого мало, чтоб победить, — пусть так. Лучше проиграть собой, чем выиграть, перестав быть. Лисса права. Я дороже силы. Хотя бы для себя самого — дороже.

Он задвинул книгу глубже под койку, отвернулся к стене и впервые за много ночей уснул быстро и без снов — будто, отказавшись брать чужое, отвоевал себе одну спокойную ночь, свою собственную, ничью больше.

* * *

Турнир открыли через два дня.

Большую арену — виртуальный Колизей, о котором маленький Сэт грезил по ночам у латаного экрана, — развернули в полную мощь: огромная чаша под куполом, незримые системы против увечий, дополненная реальность, трибуны, полные всей Академии, кураторы на возвышении. Сэт стоял в проходе для бойцов, в простом тренировочном комбезе, без клановых цветов, без вассалов за спиной, и смотрел на эту чашу, и под рёбрами у него мешались страх и то давнее, детское, безнадёжное обожание, с каким он смотрел на арену из холодного Дома, не смея и мечтать, что однажды выйдет на песок сам.

Странно было стоять здесь во плоти. Маленький Сэт знал эту чашу наизусть — по ночным трансляциям, по дрожащей картинке латаного экрана, по которой учился читать чужие бои. Он знал, где сходятся лучи прожекторов, как гудит трибуна перед выходом маяков-Рыцарей, как ложится свет на привозной белый песок. Он грезил этой ареной так, как другие дети грезят домом и семьёй, — потому что у него не было ни дома, ни семьи, а арена была, далёкая, чужая, недостижимая, и оттого безопасная для мечты. И вот он стоял в проходе, и песок был настоящий, и гул был настоящий, и недостижимое сделалось таким близким. От этого кружилась голова сильнее, чем от любого огня.

Он вышел не один — рядом, в проходе, толклись свои: Токей с сумкой целителя через плечо, готовый латать его между раундами, Судзу с планшетом, уже считающая сетку, соперников, баллы, Лук, белый, дрожащий, но пришедший, потому что обещал выйти и проиграть стоя, Юки, тихая, цепкая, держащая Сэта за рукав, как держала когда-то за руку на грязном бетоне подвала. Не вассалы. Гораздо лучше вассалов. Свои.

А на дальней стороне чаши, в проходе для клановых, среди цветов и свиты, стояла Лисса — в полном облачении Наоке, прямая, собранная, отсчитанная, и рядом с ней стоял Хидэо — рослый, гладкий, застёгнутый на все крючки церемониальных цветов. Сэт мазнул по нему взглядом-картой и не нашёл, за что зацепиться: течение сильное, ровное и пустоватое, как у того, кого ни разу всерьёз не гнули. Жених. И сухой усталый Дзёген, приехавший смотреть, добудет ли его сокровище право не быть сокровищем. Лисса не взглянула на Сэта — нельзя было, при клане, при всех. Но Сэт увидел нутром, как испуганно и упрямо бьётся её отсчитанное сердце, и понял: она тоже грезила этой ареной, только с другой стороны, из долинного замка, где её гоняли с трёх лет, — и для неё сегодняшний день был не меньшей развилкой, чем для него.

Высоко на возвышении поднялся куратор-распорядитель, и над чашей разнёсся ровный голос Эйро, оглашающий начало. Где-то в дальнем проходе, спокойный, бледный, заложив руки за спину, стоял Джеймс Съенто-Пачин и смотрел не на арену, а на Сэта, через всю чашу, с тем ровным вниманием, с каким смотрят на доведённую до конца работу, которой осталось лишь дождаться завершения.

Сетка вспыхнула над ареной — имена, пути, ступени, ветви, сходящиеся к одной вершине. Сэт нашёл в ней себя. Нашёл Лиссу — на другом краю, далеко, но неотвратимо ведущую к нему. Нашёл Джеймса — ближе, чем хотелось бы.

Судзу оказалась рядом прежде, чем он успел разобрать сетку сам, — с планшетом, с холодным цепким взглядом, уже всё просчитавшая.

— Слушай и запоминай, повторять некогда, — бросила она вполголоса, чтоб не слышали чужие. — Первые раунды — мелочь, проходные, разные кю, тебя ставят с ними нарочно, чтоб клановые наследники размялись на слабых. Не зевай, но и не выкладывайся. Береги себя, бой выигрывают в перерыве. — Она ткнула в схему. — Вот твоя настоящая первая опасность. Третий раунд, если оба дойдёте. Боец Пути Силы, старший дан, из дома Кёва. Зовут Гранд. Громила, таран, глушит отдачу, бьёт, как падающая стена. Тебя он раздавит, если дашь ему попасть хоть раз: у тебя нет ни его массы, ни его Унда. — Холодные глаза её поднялись к Сэту. — Но он Сила. Предсказуемый, как все на Пути Силы. Ты видел такого на сквозных и не дал себя сломать. Этот крупнее, но устроен так же: вес, напор, ноль выбора. Не толкайся с ним. Читай и уводи в пустоту, как учил Чджа, пусть бьёт мимо, пусть устаёт. Сила, бьющая в пустоту, проигрывает сама себе. Обойдёшь Гранда — и ты в той части сетки, где ждут уже