Я вернулся за тобой - Полина Довлатова

А пальцы уже помнят этот холод.

Глава 38

Глава 38

Глава 38

Алёна

Чужое — это чужое.

Я повторяю это себе, стоя над открытым ящиком с тёплой стопкой футболок в руках.

Чужое — это чужое, Одинцова. Положи бельё сверху. Задвинь ящик. Уйди. Он сказал: «Есть вещи, которые я пока не могу тебе рассказать». Он дал слово. У тебя хорошая память на оферты.

Я всё это себе говорю.

А руки уже откладывают стопку на кровать.

Наверное, если бы там лежало что-то одно — только папка или только холодный металл, — я бы удержалась. Честное слово, удержалась бы. Но их два. Два предмета, спрятанных под футболками на самом дне, в комнате человека, который спит со мной в одной постели и которому я вчера сказала «верю».

И моя рука сама, без разрешения, отодвигает криво сложенные футболки в сторону.

Металл — это пистолет.

Не тот, из которого я сбивала банку. Другой. Чёрный, компактный, в жёсткой кобуре, и рядом — запасной магазин. Я смотрю на него секунды три, и мозг услужливо подсказывает: ну и что? Он преступник. У преступников бывает много оружия. Это логично. Это даже успокаивающе логично.

А потом я вижу то, что лежит под пистолетом.

Маленькая бордовая книжечка.

С золотым тиснением.

Я знаю эти книжечки. Я видела их на практике, в деканате, в фильмах, на семинарах по уголовному процессу нам показывали образцы. У меня однокурсник такую отцовскую приносил, хвастался.

Не трогай.

Я беру её.

Она раскрывается легко, привычно, как раскрывалась, наверное, тысячу раз — перед дежурными, перед постовыми, перед свидетелями. Фотография. Жёсткое лицо, бритый ёжик, серо-голубые глаза смотрят прямо в объектив. Печать. Строчки.

«Романов Илья Сергеевич».

«Старший оперуполномоченный».

Я читаю это один раз. Потом второй. Потом третий, потому что буквы не складываются. То есть они складываются в слова, слова — в звание и должность, а вот дальше, туда, где из этого должен получиться смысл, — не проходят. Застревают. Как воздух в горле при панической атаке.

Оперативник.

Илья — оперативник.

Полицейский.

Я сажусь. Не потому что решила сесть — просто ноги перестают меня держать, и я оседаю на пол возле комода, прямо на голые доски, с раскрытым удостоверением в руках.

Смешно. Мне даже смешно на одну секунду — короткую, истеричную. Я ведь боялась его. Я наставляла на него пистолет. Я цитировала ему статьи УК, пугала сроками, зоной, я говорила: «ты преступник, тебе нельзя доверять»...

«А с чего ты взяла, что я уже не заработал себе на три пожизненных?»

Врал. Смотрел мне в глаза своими серо-голубыми с крапинками — и врал. Играючи. Профессионально. Он вообще всё делает профессионально, теперь понятно почему.

Стоп. Стоп-стоп-стоп. Может... может, это как-то можно объяснить? Может, он под прикрытием, может, он охраняет меня по-настоящему, официально, может...

Может.

Только в ящике лежит ещё и какая-то папка…

Не открывай!

Я уже тяну её к себе. Картонная, с тесёмками, потрёпанная по углам. Тесёмки завязаны небрежным двойным узлом — так завязывают то, что открывают часто. Пальцы у меня деревянные, как тогда, со спичками, я дёргаю узел, дёргаю, дёргаю...

Папка раскрывается.

И сверху лежит фотография мужчины.

Взрослого. Лет под тридцать. Жёсткое, сухое лицо, короткая стрижка, тяжёлый взгляд исподлобья — снято, кажется, издалека, длинным объективом: он выходит из машины и смотрит куда-то в сторону, не зная, что его снимают.

Я не знаю этого человека.

Я знаю этого человека.

У него мамин овал лица. У него папина складка между бровей. У него глаза — тёмно-серые, те самые, которые я искала в лице Ильи в первую ночь и не могла найти, потому что искала не там.

Миша…

Мой Миша. Взрослый. Живой — на этой фотографии живой, недавней, цветной, с датой в углу. Чужой мужчина с лицом моего брата, и подпись под снимком казённым шрифтом, я выхватываю из неё куски: «Одинцов Михаил Андреевич»... и дальше слово, короткое, звериное, взятое в кавычки, как кличка. Как погоняло.

«Лев».

Я перелистываю — быстрее, чем успеваю решить, хочу ли я перелистывать.

И вижу себя.

Вот я выхожу из ресторана. Дата, время — три недели назад. Вот я на остановке, ветер треплет сарафан, я придерживаю сумку на плече. Вот я у своего подъезда, вполоборота, оглядываюсь — я помню этот день, мне тогда опять мерещился чёрный джип, и Настя сказала, что у меня мания преследования...

Не мания, Настенька. Наружное наблюдение. Так это называется. Термин из учебника, четвёртая пара по средам.

Фотографий много. Они разложены по файликам, аккуратно, с датами, по дням. Три недели моей жизни, отснятые длинным объективом. Я на работе. Я в универе. Я в окне собственной кухни — господи, он снимал моё окно. Моя серая, ничем не примечательная жизнь, до которой «никому нет дела», — вот она, подшитая, пронумерованная, разложенная по файликам чужой рукой.

Его рукой.

«Я вёл тебя три недели».

Он же сам мне это говорил. Прямым текстом. Ещё тогда, на кухне, когда спрашивал про парня. Я вёл тебя три недели. Я слушала это и таяла, дура, я думала — это же почти забота, он присматривал за мной по просьбе брата, он...

Он вёл объект.

Меня начинает трясти. Мелко, изнутри, от желудка, и я листаю дальше, потому что не могу остановиться — это как язва во рту, которую трогаешь языком, зная, что будет больно.

Распечатки. Таблицы. Банковский логотип в шапке, столбцы цифр, даты, суммы — суммы такие, что я сначала решаю, что неправильно считаю нули. Я ничего в этом не понимаю. Ничего, кроме одной строчки, которая повторяется на каждом листе, сверху, жирным:

«Одинцова Алёна Андреевна».

Моя фамилия. Моё имя. Мой какой-то счёт, о котором я знаю только с его слов — «брат открыл на твоё имя, хотел обеспечить безбедную жизнь», — и вот он лежит здесь, распечатанный, подколотый, изученный. Часть дела. Я — часть дела. С номером и датами.

А потом папка заканчивается, и на дне ящика, в углу, я вижу последнее.

Маленький прозрачный пакетик с застёжкой.

Внутри — перстень.

Серебряный. С выгравированным львом. Папин. Мишин. Тот самый, по которому я узнала «брата» в первую ночь, тот, который перевернул всё, из-за которого я упала этому человеку на грудь и рыдала, и била его кулаками, и просила обнять...

К пакетику степлером прибита бумажная бирка. На бирке — номер. И одно слово, отпечатанное