Я вернулся за тобой - Полина Довлатова

— Я тебя ненавижу...

— Я понял.

— Нет, ты не понял! — я выворачиваю голову, чтобы видеть хотя бы край его лица. — Ты знал, что Миша жив! Экспертиза пришла позавчера — я видела дату! Позавчера, Илья! В мой день рождения! Ты застёгивал на мне цепочку — и знал! Ты вёл меня в баню — и знал! Ты... ты лежал со мной, ты говорил «ты моя» — и знал, что мой брат, по которому я одиннадцать лет ревела, жив, и молчал, и смотрел, как я... — голос рвётся окончательно. — Как ты мог. Вот просто — как. Ты. Мог.

Его руки на мне слабеют. Чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы я смогла вывернуться — и я выворачиваюсь, отскакиваю, встаю напротив. Растрёпанная, зарёванная — оказывается, я реву, я и не заметила.

Он смотрит на меня. И впервые за всё время я не могу прочитать его лицо. Или могу — просто там написано такое, что читать страшно.

— Я хотел сначала закрыть вопрос, — говорит он глухо. — Взять его. Убрать угрозу. А потом рассказать тебе всё. Сам. По порядку. Я тебе слово дал — «всё», помнишь? Я собирался его сдержать.

— Когда? — спрашиваю я. — Когда, Илья? После свадьбы? Ты собирался сдержать слово, когда мне стало бы уже некуда деваться?

Он молчит.

И это молчание — честнее всего, что он говорил за две недели.

— Знаешь, что самое смешное, — говорю я тихо. Слёзы текут, я их не вытираю, пусть. — Я боялась тебя. В первый день. Думала — бандит, преступник, убийца. А потом перестала. Поверила. Первому человеку за одиннадцать лет — поверила. Сломала об тебя всё, чему меня учил брат. — Я делаю вдох. Он режет горло, как стекло. — Так вот. Ты хуже тех, в масках, Илья. Гораздо хуже. Те хотя бы не притворялись.

Он не отвечает.

Он стоит у двери — огромный, неподвижный, с серым лицом — и не отвечает, и я разворачиваюсь и иду наверх. Не бегу. Иду. На негнущихся ногах, держась за перила, как старуха.

В свою комнату. В ту, в которой мы спали вместе…

Закрываю дверь. Поворачиваю ключ — он торчит в замке изнутри, всё это время торчал, я и не замечала.

Щелчок.

И только после щелчка я сползаю по двери на пол и позволяю себе выть. Тихо. В коленки. Чтобы он не слышал.

Хотя он, наверное, слышит. Он же всё слышит.

Работа у него такая.

Илья

Она запирается — я слышу щелчок замка через весь дом, — и только тогда я разрешаю себе сесть.

Прямо там, где стоял. На нижнюю ступеньку лестницы. Спиной к перилам, мордой к входной двери, которую я только что закрывал собой от девятнадцатилетней девчонки весом в два моих бицепса.

Достаю сигареты. Руки, оказывается, ходят ходуном — с третьего раза попадаю пламенем в табак. Курю в кулак, как в карауле. В доме нельзя, она бледнеет... Она наверху, за запертой дверью, ей теперь насрать, где я курю. А я всё равно — в кулак.

Ну что, Романов. Приплыли.

Я знал, что это случится. С первой ночи знал, когда она спала на мне, считая меня братом, а я лежал и думал: рано или поздно эта бомба рванёт. Я только не знал, что к моменту взрыва я буду стоять на ней двумя ногами.

«Ты хуже тех, в масках. Те хотя бы не притворялись».

Затягиваюсь так, что сигарета трещит.

А ведь она права, оленёнок. По всем статьям права. Те, в фургоне, — честные враги. Схватили, связали, угрожали. Всё понятно, всё по-волчьи. А я... я две недели строил ей мир. Тёплый, безопасный, с электрочайником и блинами. Учил её дышать, стрелять, не бояться огня. Учил доверять — впервые за одиннадцать лет. Собой учил.

И этим же собой — предал. Одним ящиком комода. Одной картонной папкой, которую я, гений оперативной работы, семь лет стажа, приволок в дом и сунул под футболки. Под футболки, блять. Которые она пошла гладить. Потому что хотела сделать мне сюрприз.

Она гладила мне футболки, а нашла своё дело. С фотографиями. С биркой «вещдок».

Я гашу окурок о подошву и сразу прикуриваю новую.

Самое поганое не то, что она орала. Не то, что била — бей на здоровье, я подставлю. Самое поганое — это как она замолчала. Как сказала своё «наживка» — наугад, вслепую, — и попала в план подполковника с первого выстрела. Из четырнадцати — одно попадание, говоришь? Выросла девочка. Стреляет без промаха. В самое мясо.

И как она стояла потом — маленькая, зарёванная, в моей футболке, с моей цепочкой на шее, которую так и не сорвала, я видел, дёрнула и не сорвала, — и говорила мне «у лжеца нет права на правду».

Железная логика. Юрфак. Не подкопаешься.

У лжеца нет права на правду. А что у него есть, у лжеца? У лжеца есть ночь, запертая дверь наверху и один-единственный ход, который ещё не просран.

Достаю телефон. Два часа ночи. Плевать.

Гудки. Три. Четыре. Сонный, злой голос:

— Романов, ты охренел? Время видел?

— Видел, товарищ подполковник. Слушайте меня внимательно, повторять не буду. Экспертиза по Одинцову у Климова, завтра будет у вас на столе. Одинцов жив. Это первое.

Пауза. Слышу, как на том конце скрипит кровать — сел.

— Так... А второе?

— Второе. Я снимаю легенду. Девчонка всё знает. Про меня, про брата, про наблюдение.

— ЧТО?! Романов, ты!.. Как она!.. Ты понимаешь, что ты...

— Понимаю, — говорю. Спокойно. Никогда в жизни я не был так спокоен. — Третье. Операции с наживкой не будет. Одинцова Алёна Андреевна в разработке как приманка участвовать не будет. Ни добровольно, ни втёмную. Никак.

— Это не тебе решать, старлей!

— Мне, — говорю. — Потому что вариантов два. Либо завтра я привожу её в управление сам, официально, под госзащиту, как свидетеля — и мы берём Льва по-взрослому, работой, а не живцом. Либо пишите рапорт, отстраняйте, вешайте на меня что хотите — но к ней вы дотянетесь только через меня. А через меня, товарищ подполковник, дотягиваться долго. Локти сотрёте.

Тишина в трубке. Долгая. Слышно, как он дышит — тяжело, через нос. Потом:

— Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сделал со своей карьерой?

— Понимаю. Похоронил. Не привыкать, у меня в последнее время все вокруг воскресают