Второй шанс для Лекаря. Том 6 - Алексей Аржанов

Сердитости в её голосе уже не осталось. На последних словах он у неё и вовсе дрогнул.

— Не надо об этом, — сказал я.

— Надо, — Настя поглядела мне в глаза. — Вы там написали одну строчку и больше к ней не возвращались, а я её с тех пор из головы выкинуть не могу. Вы написали: «Запомнил эти двери».

Речь шла о раненых, которых мы уже никак не могли взять. И были вынуждены оставить их французам. Я о том старался не думать, но отписывал об этом Анастасии. И она это, как оказалось, запомнила.

Мы помолчали.

— Я вернулся, Настасья Петровна, — сказал я наконец, чтобы перевести тему.

— Я вижу, — ответила она. — Только вы, пожалуйста, впредь возвращайтесь быстрее. Я тут за зиму дважды перечитала всё, что у нас есть в доме, и от скуки начала рисовать кости. Кости, Михайло Алексеевич! Маменька в ужасе.

— Покажете?

— Нет.

— Отчего?

— Оттого, что вы станете поправлять, — сказала Настя. — А я хочу сперва нарисовать правильно сама.

И ушла наверх, а я постоял на лестнице и подумал, что за четыре месяца в этом доме случилось больше перемен, чем во всей моей кампании.

* * *

В дом Андрея мы собрались на другой день, и это был первый в моей жизни день, когда отец и все трое его сыновей собрались вместе.

Павла везли через весь город на санях, обложив соломой. Он всю дорогу командовал моим возчиком, а внесли его на той же лежанке, но вид у него был гордый, точно у древнего воина, которого вносят на щите.

Расположились в кабинете Андрея. Отец в кресле, Павел на лежанке у стены, Андрей за своим столом, я на стуле посередине.

Начал отец с того, чего я ждал ещё с крыльца:

— Шпага при тебе?

— При мне, батюшка.

— Покажи.

Я вышел и принёс её.

Ножны её были потёрты о моё седло, на золочении эфеса появились новые царапины, и одна шла через самый вензель Салтыковых.

Отец принял у меня шпагу, вытянул клинок наполовину, оглядел сталь у перекрестья и вернул.

— Обнажал.

— Обнажал, батюшка.

— Где?

И я рассказал.

Про Заборье, где мы грузили раненых под огнём, и про конницу, вышедшую с бугра, когда у меня оставалось два выстрела. Про двор при мызе под Пултуском, где я поставил девятнадцать человек с семью ружьями, потому что в доме за спиной лежали три сотни. Про створку, которую вышибли, и про штык в проёме, отбитый тем единственным движением, какому меня выучил Пётр Кузьмич за конюшней.

Рассказывал я коротко, ничего не украшая, потому что при Павле приукрашивать было бесполезно, да и Андрей глядел так, что мне делалось не по себе.

Отец слушал, положив руки на подлокотники.

— Фехтовать ты не умеешь, — сказал он, когда я закончил.

— Совершенно не умею.

— И стрелять не умеешь.

— Стреляю дурно. Пару раз попал, и то случайно.

— Всё-таки попал, — повторил отец. И вдруг усмехнулся одним углом рта, впервые за все дни. — Дед твой, Михайло, ходил с этой шпагой на прусскую войну. Был под самым Берлином. Он ею, сколько я знаю, никого не убил и вообще, по его словам, вынимал её трижды и всякий раз не по делу.

— Отчего же он ею гордился?

— А оттого, что носил её там, где надобно было носить. — Отец поглядел на меня. — Вот и ты носил. Дед стоял в строю. Ты стоял над ранеными. Разница есть, а суть одна. — Он помолчал. — Я, когда её тебе давал, думал одно. Что ты её пропьёшь или заложишь. — Сказано это было без злобы, спокойно. — Ты её заложил.

— Было дело, — согласился я. — Но выкупил. И в итоге она мне пригодилась.

— И выкупил, — докончил отец. — И привёз назад из Польши с царапиной через вензель. Так вот, Михайло. Царапину эту не трогай. Пусть остаётся.

Андрей, слушавший всё это молча, вдруг встал и отвернулся к окну.

А отец перешёл к делу.

— Я не за тем ехал, чтобы на шпагу глядеть, — сказал он. — Хотя и за этим тоже. Слушайте все трое.

Он выпрямился в кресле.

— Варенька в беде.

Я не сразу сообразил, о ком речь.

Сестра. Варвара Алексеевна, которую я не видел ни разу в этой жизни и о которой знал очень мало. Замужем за человеком, которого отец считал хорошим, живёт где-то под Москвой. Отец о ней не говорил никогда, и я давно перестал спрашивать.

Андрей повернулся от окна.

— Что со Львовым? — спросил он.

— Со Львовым ничего. Львов её муж хороший, и в том вся беда. — Отец побарабанил пальцами по подлокотнику. — Летом помер его дядя, бездетный, и оставил ему всё. Дом в Москве, две деревни и долю в кожевенном деле. Завещание писано за полгода до смерти, у нотариуса, честь по чести.

— А родня, — сказал Андрей.

— А родня подала в суд. — Отец кивнул. — Двоюродные. Объявили, что старик был в последний год не в своём рассудке и завещание своё писал, не помня себя. И свидетелей выставили. Поп, сосед, приказчик и лекарь, который старика будто бы лечил.

— Лекарь, — повторил я.

— Лекарь, — подтвердил отец. — И этот лекарь показал под присягой, что покойный к концу жизни повредился умом.

В кабинете стало тихо.

Я сидел и складывал это, и складывалось оно скверно.

Дело о том, был ли завещатель в своём уме. В моём веке такое разбирает комиссия, по бумагам, по показаниям, по врачебным записям, и всё равно спорят до хрипоты. А здесь оно решается просто. Кто больше свидетелей выставил, тот и прав. И против четверых, из которых один в рясе, а другой с лекарским званием, Варенькин муж не выставит ничего, потому что честные люди свидетелей не покупают.

— Когда суд? — спросил я.

— Дело отложено. Слушать станут не раньше весны, в Москве по таким делам скоро не бывает. Месяца через два, а то и три.

Вот тут я выдохнул.

Два месяца. Это меняло всё.

— Батюшка. Я в Петербурге связан по рукам. — Я говорил прямо, потому что вилять перед этим человеком бессмысленно. —