Второй шанс для Лекаря. Том 6 - Алексей Аржанов

У меня дело от главного инспектора, три задачи, и первая из них такая, что я на неё год жизни положу. Уехать в Москву нынче я не могу. Через два месяца, ежели дело слушают весной, смогу.

— Я на это и рассчитывал, — спокойно сказал отец. — Я не дурак, Михайло, и знаю, что ты при должности. Оттого и говорю с тобой не в Москве, а здесь. Мне нужно, чтобы вы трое взялись за это сообща и загодя.

— Сообща, — повторил Павел со своей лежанки. — Это хорошо. Я в Москве всех знаю. И Львова знаю, он мне вроде родни.

— Ты, Павел, лежать станешь, — отрезал отец. — Ты мне нужен целый, а не хромой.

— Одно другому не мешает. Я лёжа буду знать, кто с кем обедает.

Андрей вернулся к столу и сел, и по тому, как он сел, я понял, что брат уже работает.

— Тут дело не в свидетелях, — сказал он. — Свидетелей всегда набирают сколько надо. Тут дело в том, что против них выставить нечего. Суд слушает попа, соседа и лекаря, а спорить с ними может только другой лекарь, и такого не найти.

— Найдётся, — сказал я.

Все трое повернулись ко мне.

Я встал и прошёлся по кабинету, потому что думать мне легче на ногах.

— Слушайте. Их лекарь показал, что старик повредился умом. Прекрасно. Я спрошу его на суде вот что. В чём именно повредился, в памяти или в речи? Узнавал ли людей, путал ли имена? Когда началось и как шло, месяцами или разом? Сам ли подписывал бумаги в последний год и много ли подписал? Держал ли деньги? К нотариусу ездил сам или его возили?

Я остановился.

— Хорошо рассуждаешь, — согласился отец. — И какой вывод сможешь сделать? Как тебе эти вопросы помогут?

— Помешательство, батюшка, не есть туман, который напустили на человека. Оно имеет ход, признаки и сроки, и всё это можно проверить по людям, которые старика видели, и по бумагам, которые он писал. Ежели он в последний год вёл счета, ездил в лавки и узнавал соседей, то никакого помешательства не было, и я это докажу так, что судья поймёт.

— А ежели было? — тихо спросил Андрей.

— Тогда я скажу это вслух, и мы проиграем честно. — Я поглядел на отца. — Другого я не умею, батюшка. Я свидетельствую то, что вижу.

Отец молчал долго.

— Иного я и не просил, — сказал он наконец.

Потом мы просидели ещё три часа — пожалуй, самые странные за всё время моего знакомства с собственной семьёй.

Андрей выписывал, какие бумаги нужны из Москвы и как их добыть законным порядком. Я диктовал ему, что именно спрашивать у людей, видевших покойного в последний год, и как записывать ответы, чтобы они годились в суде. Павел со своей лежанки называл имена и объяснял, кто из московских кому кум и сват.

А отец сидел в кресле и слушал троих своих сыновей.

Я поднял на него глаза один раз и увидел на лице у него то, чего не видел никогда. Он был доволен.

Хотя вслух, разумеется, не сказал ни слова.

Расходились мы в двенадцатом часу.

Павла уложили в сани, отец вышел проводить, и на крыльце андреевского дома мы стояли втроём, когда с улицы донёсся колокольчик.

Он шёл быстро и остановился у ворот.

Фельдъегерь спрыгнул, не дожидаясь, пока сани встанут, и я сразу узнал эту торопливую манеру — так же спрыгивали курьеры под Пултуском.

— Дом коллежского советника Салтыкова?

— Он самый, — сказал Андрей. — Я Салтыков.

— Пакет из Военной коллегии. — Курьер сунул ему бумагу. — И ежели здесь лекарь Салтыков, мне велено кое-что передать ему на словах.

— Здесь лекарь Салтыков.

Он повернулся ко мне, и лицо у него было такое, что я всё понял раньше слов.

— Сражение было, ваше благородие. Под Прейсиш-Эйлау, двадцать шестого и двадцать седьмого. Двое суток бились.

— Чем кончилось?

— А ничем не кончилось, — сказал фельдъегерь. — Оба на месте остались. Только в поле, сказывают, лежит тысяч пятьдесят.

В морозном воздухе повисло молчание.

Пятьдесят тысяч. Не убитыми, конечно, а вместе с ранеными и пропавшими, и всё же число это не укладывалось у меня в голове.

Под Пултуском выбыло пять тысяч, и мне казалось, что я видел ад.

— И это не всё, — прибавил курьер. — Обязан доложить вам ещё одну весть…

Новостей много. И что-то я сомневаюсь, что следующая окажется хорошей.

Глава 17

— Что за весть? — спросил я.

Фельдъегерь помялся, и я приготовился к худшему.

— Да только это, ваше благородие, не весть, а так, разговоры… Просто вам знать надо об этом, учитывая, что вы постоянно дела имеете с ранеными. Пригодится! — Он вдруг усмехнулся. — В коллегии третий день толкуют, что государь надумал завести особый знак для нижних чинов. Крест серебряный, на георгиевской ленте, солдату в петлицу. И бумага о том, сказывают, уже у него на столе лежит.

Я молчал.

— Вздор, конечно, — прибавил курьер, приняв моё молчание за недоверие. — Где ж это видано, чтоб мужику крест. Ордена, они господам положены. Но у нас в коллегии писаря божатся, что своими глазами видели записку. С Рождества, говорят, лежит.

— Не вздор, — сказал Андрей.

Мы обернулись к нему.

Брат стоял на крыльце с нераспечатанным пакетом в руке и глядел куда-то поверх наших голов, туда, где над крышами висело морозное небо.

— Про эту записку у нас в департаменте шепчутся с января, — сказал он. — Подана шестого числа, автора не называют, а содержание известно. Предлагается учредить не то пятый класс Военного ордена, не то особое его отделение. Для отличившихся храбростью против неприятеля. Серебряный крест на той же ленте, что у георгиевского.

— И что государь?

— А государь, говорят, с этим согласен.

Курьер поглядел на Андрея с уважением, козырнул нам обоим и уехал.

А я остался стоять на морозе.

Павел что-то говорил мне из саней, Андрей звал в дом, но я не слышал ни того, ни другого, потому что в голове у меня с грохотом складывалась картина.

Причина была проста. В этой империи, как я знал твёрдо, наградить рядового солдата нечем. Совсем. Ордена в России жалуют