Таксист из Forbes 10 - Ник Тарасов

— Ген. Можно вопрос?

— Можно.

— Вот ты сказал, что ты был Викторовым. — Она произнесла фамилию осторожно, как произносят слово на чужом языке, которое выучила недавно. — А у тебя… у него… была семья? Жена?

И на слове «жена» нить стала толще. Не намного, на волос. Я видел это так же ясно, как видел трещину на раме в цеху, и к вязкости во рту добавилось что-то кислое.

Я понял. Не сразу, а на секунду позже, чем следовало бы, потому что за всё время в этом доме я привык видеть у неё всё, кроме этого. Ревность. У Леры, у которой я этого цвета не видел ни разу и давно решил, что его у неё нет, как нет у некоторых людей слуха. Оказалось, есть. Прошлое у таксиста Петрова тоже было, с разводом и Мариной, которая весной приезжала его вернуть, только ревновать к нему Лере было нечего, это прошлое она видела целиком и знала ему цену. А у того, кем я ей назвался полторы недели назад, прошлое лежало в открытом доступе, и цены ему она не знала.

Придумывать было нечего, и я не стал.

— Жена была. Давно, еще по молодости. Развелись. Детей нет. Была спутница. Марго.

— Спутница, — повторила она.

— Ты про неё слышала. Дважды. — Я помолчал. — Первый раз, когда бабушку положили в Тулу и я тебе рассказал, что к ней в Дубки приезжала женщина, назвалась почти невестой погибшего внука и пила у неё чай. Ты ещё тогда сказала, что так пугать старую женщину нельзя. Это была она. А второй раз полторы недели назад, здесь, когда я рассказывал про атолл Баа и пустой баллон. Я сказал, что снаряжение утром проверяла спутница. Это тоже была она.

Лера сидела неподвижно. Я видел, как эти три вещи у неё сходятся. Женщина в Дубках. Слово «спутница», которое она полторы недели назад пропустила мимо, потому что в тот вечер слушала невозможное, а не личное. И то, что по всей видимости она нашла сама, за четыре дня на диване с телефоном, и что ей теперь предстояло сложить с первыми двумя.

— Она была у бабушки, — сказала Лера медленно. — И она…

— И она тогда утром проверяла баллон. Да.

Она не спросила больше ничего. Сидела и смотрела на двор, и я не торопил её и не объяснял, потому что объяснять тут было нечего, каждое слово по отдельности она уже знала. Зелёная нить не погасла сразу. Она расходилась медленно, как расходится по воде масляное пятно, когда его никто не трогает, и на её месте оставался янтарь, и вязкость во рту уходила, пока не осталась почти ничего.

Потом я увидел её телефон. Она случайно коснулась экрана и тот разблокировался.

Он лежал на столе экраном вверх, рядом с закрытым ноутбуком, и на экране была открытая страница. Светская хроника, старая, года три. Фотография с какого-то приёма, я даже вспомнил какого, потому что вспомнил люстру: благотворительный вечер в отеле на Тверской, декабрь, я тогда пожертвовал сумму, которую назвали со сцены. На фотографии стоял Максим Викторов в смокинге, и рядом с ним женщина в тёмном платье, и его рука лежала у неё на спине, чуть ниже лопаток, так, как кладут руку на спину женщине, с которой давно.

Вот откуда цвет. Четыре дня на диване, телефон, открытые источники, и ни одного пароля ей для этого не понадобилось. Про жену она знала ещё до того, как спросила, в хронике про Викторова это написано в первом же абзаце. Спрашивала она не про жену. Спрашивала, совру я или нет. Ну пусть, подумал я. Я бы на её месте проверял так же и спросил бы так же.

— Я его не узнаю, — сказала она, не глядя на телефон. — Я смотрю и не узнаю. То есть тебя. Там совсем другой человек. Другое лицо, другие руки. Он даже стоит по-другому.

— Он стоял так, потому что там его снимали. Здесь меня не снимают.

— Я на неё четыре дня смотрела. — Она сказала это ровно, как называют цифру. — Сначала думала, что она красивее меня. Потом думала, что у неё платье лучше. А потом вспомнила, что она утром проверяла баллон, и больше ни о чём не думала. Спасибо, что не стал ничего придумывать.

— Тут нечего придумывать.

— Есть. Ты мог сказать «была одна женщина, давно, неважно». Я бы поверила, мне бы так было легче. И я бы знала, что ты мне соврал, потому что я четыре дня на неё смотрела.

Она перевернула телефон экраном вниз. Сама, без моей просьбы, и это было единственное движение, которое она сделала за последние минуты.

Барон в углу двора решил, что проверка окончена, и пошёл обратно. Ленивым шагом, с чувством выполненного долга, и я смотрел, как он идёт, и знал, что через двадцать метров всё погаснет, и янтарь, и остаток зелёного, и мне останется её лицо, и лица мне хватит.

Пока он шёл, я успел додумать то, что не додумал у стола, и это была уже другая мысль, не про ревность. Лера собирала жизнь Викторова полторы недели. Лёжа на диване с температурой, с телефоном в руке, из того, что лежит в открытом доступе для любого, кто наберёт фамилию. Фотографии, хроника, где он был, с кем стоял, куда летал. Она это собирала, потому что любит и потому что ей страшно, и собрала. А где-то сейчас над той же хроникой сидит человек по фамилии Ракитин, у которого нет ни температуры, ни любви, зато есть время, деньги страховой и двенадцать лет без единого мирового. Иван отдал ему папку, и в папке есть банкоматы, карта и белая «Октавия» с фамилией арендатора. Пойдёт он по этой папке или нет, я не знал. Я знал только, что если пойдёт, то искать будет не Викторова, а место, где Викторов кончается и начинается Петров.

Барон дошёл до террасы, ткнулся носом мне в ладонь, и стало тихо.

— Ужинать будем? — спросила Лера.

— Будем.

Она встала первой. Я пошёл за ней на кухню, и телефон остался на столе на террасе, экраном вниз, рядом с закрытым ноутбуком, и никто за ним не вернулся.

Глава 20

В Дубки я в пятницу не поехал, и решил