Таксист из Forbes 10 - Ник Тарасов

Ройтман сказал ещё в четверг, по телефону, пока я ехал от отца: нотариуса он привезёт сам, к одиннадцати, и мне там делать нечего. «Клиент у меня Зинаида Павловна, Геннадий. Доверенность она подписывает мне, а не вам, и если вы будете стоять у неё за плечом, нотариус спросит, кто вы такой, и правильно спросит». Возразить я хотел и не нашёл чем.

Утром Лера уехала сама, за рулём, уже третий день подряд. Приём заказов я включил за шлагбаумом, агрегатор дал два коротких, по району, и оба пассажира молчали, за что я был им благодарен. Голова со вчерашнего дня стояла в висках, как стоит давление в системе, когда компрессор уже выключили, а стравить забыли. После второго я приём выключил и поехал к Толяну.

Там, где неделю назад стоял крайний бокс, теперь была ровная площадка с колышками и шнуром, Крыловские сколачивали опалубку под понедельник, а Палыч в каске ходил вдоль шнура с рулеткой и с тем лицом, с каким смотрят на воду с моста. Толян выдал мне счёт за доску для опалубки, я подписал, и мы постояли у ангара. Хорошее это дело, смотреть, как ставят опалубку: всё решено неделю назад, а сейчас оно просто прибивается к колышкам и встаёт, куда положено.

Ройтман позвонил в начале первого. Я сел в «Киа» и закрыл дверь.

— Геннадий, докладываю, — сказал он, и я по одному этому слову понял, что он смеётся. Ройтман не докладывает. Он сообщает. — Всё подписано, Зинаида Павловна в полном здравии, кот тоже. А теперь я вам расскажу, как я туда входил, потому что такого у меня в практике не было.

— Она вас не пустила.

— Она меня двадцать минут не пускала. Двадцать, я засекал, у меня нотариус на счётчике. Калитку ей ваш Жилин повесил вчера, первой, раньше всего остального, и звонок туда уже подцепили. Забора вокруг ещё нет, столбы и лаги, и калитка стоит посреди этого сама по себе, как дверь в поле. Обойти её можно с любой стороны, но я позвонил, так положено. Я нажал. Из динамика голос: «Кто?» Я представился. Пауза. Потом: «Отчество повторите». Я повторил. Потом она говорит: «У меня записано Аркадьевич». Я говорю: «Так я и есть Аркадьевич». — «А вы сказали быстро. Ещё раз скажите, медленно». Геннадий, я стоял у калитки и диктовал своё отчество по слогам женщине, которая сверяла его с тетрадкой.

Я засмеялся вслух, один, в закрытой машине.

— А нотариус?

— Нотариус стояла рядом и делала вид, что ей это в порядке вещей. Её фамилии у Зинаиды Павловны тоже не оказалось записано, я объяснил, что в среду ещё не знал, кто точно поедет, и Зинаида Павловна сказала «ну хорошо» таким голосом, каким говорят «ну посмотрим», и ещё минуты три смотрела на нас в экран и решала впускать или нет. А во дворе Жилин с сыновьями разгружал ламели, и старший из парней прошёл мимо меня с пачкой и сказал: «Она всех так. Меня вчера тоже спрашивала». Это меня, признаться, утешило.

— Дальше по делу, — сказал Ройтман, и голос у него сел обратно в рабочий. — Доверенность подписана, один экземпляр у Зинаиды Павловны в папке, один у меня, она проверяла каждую строчку и один пункт попросила прочитать вслух дважды. Теперь второе. Я попросил нотариуса, и она составила протокол осмотра бумаги. Той самой, из папки. В порядке обеспечения доказательств: нотариус описывает документ, каким она его видела, что написано, какие подписи, какая дата, и подписывает протокол сегодняшним числом. Оригинал остался у Зинаиды Павловны, где лежал. Я его не забирал и не заберу.

— Зачем протокол?

— Затем, Геннадий, что теперь никто не скажет, что её написали после сегодняшнего дня. У неё есть точка, раньше которой она уже существовала, и точку эту поставил человек с печатью, а не вы и не я.

— Понял.

— Теперь третье, и это отдельно. Потом был чай. Зинаида Павловна достала чашки из шкафа, и мы с нотариусом сидели у неё за столом сорок минут. Нотариус съела три пирожка и один взяла с собой, потому что отказаться она не смогла. Кот сидел на третьем стуле и смотрел на меня так же, как хозяйка у калитки. — Смех у него кончился, я это услышал. — Я вам это говорю не для того, чтобы вы умилились. Доверенность она подписала мне как представителю. А чай налила как человеку. Это две разные бумаги, и вторая дороже, потому что первую можно отозвать в любой день, а вторую нет. Не перепутайте когда-нибудь, какую из двух вы у неё заслужили.

— Не перепутаю.

— Хорошо.

Он отключился, и я сидел с телефоном на колене, за стеклом Крыловские стучали по опалубке, а я думал про две бумаги. В прошлой жизни у меня было много первых, целые шкафы, и всё это отозвалось само в один ноябрьский день, без моей подписи.

Толян постучал в стекло: Крылов спрашивал, на сколько заказывать миксер в понедельник, и без меня эту цифру согласовывать не хотел.

* * *

Вечером Лера приехала раньше меня и сидела на кухне с телефоном, и из телефона говорили про пожар.

Посёлок за Окой, под Серпуховом, сгорело четыре дома. Проводка в одном, сухая трава между участками, ветер, и огонь прошёл по траве от забора к забору. Пострадавших нет. Три семьи без жилья. Четвертый был недостроенныый Пункт помощи в сельском клубе, приём вещей в субботу с десяти, и номер телефона крупно внизу экрана.

Лера переписала номер на бумажку и набрала. Я ждал, что она спросит «чем помочь», как спрашивают все, и ей ответят «чем можете», как отвечают всем.

— Здравствуйте. Я по объявлению, про вещи. Скажите, пожалуйста, что нужно на самом деле. Не вообще, а по списку, если у вас есть список.

Список у них был. Она записывала на той же бумажке и повторяла вслух: мужское, пятьдесят два, пятьдесят четыре; детское на девочку семь лет и на мальчика три; постельное, полотенца, посуда, чайник, если есть лишний; всё чистое и целое, подписать, что внутри. Клуб, суббота, с десяти до двух.

— Всё подряд не везти, я поняла. У вас уже полкоридора платьев. — Она улыбнулась в трубку. — Спасибо. Завтра будем.

Положила телефон.

— А то навезут гору, и им её потом разбирать вместо того, чтобы жильё искать. — Она встала.