Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

тут Галке приспичило на улицу. Она, оттаптывая нам ноги, поковыляла к открытому проему, к выходу, миновала две или три перекладины лестницы, вдруг вскрикнула и влетела обратно на сеновал — и про больную ногу забыла.

— Я не пойду одна… Боюсь… Там кто-то…

— Да кто там может быть? Ты чего? — сердито спросил Антон. — Не выдумывай! Или иди, или спи.

— Я боюсь, там кто-то…

Парни, лежавшие с краю, высунулись из сеновала, свесили головы. Мы с Ленькой тоже.

Над забором в ряд сутулились темными мохнатыми спинами какие-то странные чудовища, недвижные, безмолвные, с утянутыми в широкие плечи головами. Галка прижалась к Ольге, дрожит. Мы с Ленькой попятились в глубь сеновала. Парни о чем-то тихо пошептались, и спустя минуту, может, две Володя позвал:

— Галина, иди. Я с тобой схожу. Это же шубы да пальто вывернутые на забор вздеты — сушиться. Иди, не бойся. Может, кому еще надо, так ступайте заодно. — И первый спустился на землю.

Боязливо отбежав от забора со вздыбленными неведомыми страшилищами, мы быстренько справили нужду и, обгоняя друг дружку, стриганули на сеновал, забрались в постель и зашептались, захихикали да и разошлись вовсю, и Ольга с нами — она же хохотушка. Тут уж не выдержал Коля:

— Давайте спать. Хватит. Маму разбудим.

Когда мать топила печь, доила корову — мы не слышали, зато как только она поднялась по лестнице и велела вставать, мы разом закопошились, разбирая платья да рубахи, наспех оделись и, оберегая малых, поползли по лестнице. Крыша сеновала была уже теплая, а может, не успела остыть за короткую летнюю ночь, хрусткое сено заполнило сеновал каким-то особым, не затхлым и пыльным, а давно знакомым, но полузабытым, сладковатым запахом сухого, потревоженного сена. В проем сеновала, в щели дощатых стен кровли пробивалось солнце и светило не прямыми и горячими лучами, а струилось тонюсенькими и невесомыми полосками из золотых искорок. Они нежно, чуть ощутимо касались сонного еще лица, одежды, постели, шевелиться не хотелось, хотелось лежать с закрытыми глазами, впитывать утренние запахи, пение птиц и тепло и думать о чем-нибудь хорошем. Но надо вставать.

На столе уже стояла еда, мама поторапливала нас, чтоб поживее умывались, ели и принимались бы за дело — прохлаждаться некогда. Галка накормила младших и начала прибирать со стола. Я собралась чистить большой медный самовар, рассматривая, в который уж раз, знакомые-презнакомые медали с гербами и портретами в малюсеньких кружочках, расположенных в два ряда над витым краном. Парни уже были на крыше, прикидывали, откуда лучше начинать красить, затем развернули кепки козырьками назад и взялись за кисти. Антон, повязавшись отцовским пестрым от краски и вара брезентовым фартуком, выбрал табуретку понадежней, взял бидон с голубоватой краской, фанерку с тетрадный лист величиной, новенькую небольшую кисть и пошел в огород — красить наружные оконные переплеты и наличники.

— Лучше Антона, — сказала мать, — никто окна не покрасит, потому что он рисовать и красить приноровился еще с детства.

Ольга с мамой, по самые глаза повязавшись платками, белили в комнате и в кухне потолки.

Когда с самоваром было покончено и он, сверкая на солнце, красовался на чистом столе посреди ограды, мы с Галкой тоже взялись за настоящую работу, стали красить табуретки, а лавки, сказала мама, уж в последнюю очередь выкрасим, а то и сесть будет не на что. Скоро явились Лизка с Танькой и Генка. Генка с ходу включился в дело, помог Леньке управиться с баней — много требовалось горячей воды, подмели там пол, окатили полок и лавку и не мешкая стали белить в кухне стены и заборку — там если и полосы получатся — не беда, не на виду, лишь бы чисто было.

Квас в бочке под рядном и покрышкой пенился, шибал в нос, был молодой, как мама говорила, и самый приятный. Ковш то и дело буцкал по кадке: то парни слезали с крыши — напиться да краски в ведро добавить, то Антон зачерпывал ковшом квас и разливал по кружкам, чтоб желающие, особенно малые, тоже могли напиться. На заборе, на солнечной стороне все еще топорщились вывернутые шубы и пальто, и Нинка с Васюткой подбегали к ним шага на два-три, останавливались на момент и с визгом мчались обратно, к сенкам. Нам, конечно, теперь-то смешно было и немножко стыдно, что ночью чуть ума не лишились от страха, приняв одежду за привидения. На изгороди напротив, отделявшей огород от ограды, мы пристраивали сушиться выкрашенные табуретки, потому что Нинка с Васюткой все норовили то сесть на них, то погладить и бродили по ограде в испятнанных штанах и с липкими от краски руками. Галка показала Нинке, как поливать цветы, выставленные под навесом, брызгать изо рта на них — это чтоб ребята не мешали. И они увлеклись, да так, что некоторые и «пересадили» из посудины в посудину.

За обедом мама хвалила нас, что хорошо поработали, подсказывала, если кто чего делал не так, и велела недолго всем отдохнуть, мол, день долог, все враз не сделать. Но мы-то понимали, что следующий выходной только через неделю, и, увидев, что Коля с Володей опять забрались на крышу, тоже решили не терять времени, работать так работать, потому что потом маме одной не разорваться, а мы без старших работники пока неважные.

После обеда, когда мать выбелила печь, а Ольга принялась мыть окна, мы с Лизкой взялись отмывать пол в кухне и в комнате, чтоб он скорее просох и тогда можно будет его красить. Ленька с Генкой меняли воду, подживляли баню, чтоб грелась вода на мытье, и когда мы выбрались в сенки, они сменили парней на крыше. Коля с Володей выкрасили крышу над избой, где круто и опасно, а над сенками и чуланом она пологая, и если ребята оступятся, упадут, так не высоко, не убьются, а привыкать надо.

Парни умылись, напились квасу, оттерли, сколько смогли, краску с рук, прополоскали в керосине кисти, протерли досуха ветошью и начали красить пол в комнате, с переднего угла, поджимая Антона с покраской окон. Краска для пола желтая, веселая и, как лак, блестящая.

Лизка домывала пол в сенках одна, а я, взяв с собою младших, чтоб не мешались под ногами, пошла встречать корову. Стадо в тот вечер пригнали поздно, и когда я закрыла нашу Девку в стайке, заглянула в избу — обмерла от радостного удивления: так в ней сделалось светло, чисто, красиво, все белело, сверкало, переливалось.

Работа шла полным ходом. Краска убывала, олифа тоже.