Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

Задумалась и едва успела свернуть с линии, когда проходил состав. Машинист показал мне кулак, а Семка жался к моим ногам и тявкал на вагоны. Мы долго бродили по улице, поднимались в конец переулка, где когда-то подшибли Бобалиху, побывали у хлебозавода, сходили к часовне и только после этого направились к аптеке. Долго сидели на нижней ступеньке крыльца, пока я решилась войти. Женщина за прилавком внимательно меня оглядела и, ничего не спросив, позвала Серафима. Он скоро появился, сказал: «Я вас слушаю», но тут же вышел из-за прилавка, взял меня за локоть и усадил на скамью у окна.

— Я вас слушаю… — почему-то шепотом повторил он.

— Серафи-им, у нас папку раздавило-о… вчера… — Я закусила лацкан жакетки, чтоб не зареветь, и неотрывно смотрела в пол.

Серафим посидел около меня, погладил по плечу, затем принес в стаканчике немного лекарства и велел выпить. Я выпила. Серафим сжимал в руке пустой стаканчик, часто моргал здоровым глазом и говорил, будто сам себе:

— Что поделаешь? Я аптекарь. Всю жизнь с лекарствами. Для людей. Некоторым помогают… У всех бывают несчастья. Но самое большое несчастье — это когда человек остается один… Вас много. И люди кругом, соседи… Трудно, да вместе.

И когда провожал с крыльца, все говорил:

— Переживется потихоньку. Трудно. Горе такое… Но когда все вместе… И люди в беде не оставят… И время сейчас другое…

До той ночи я не знала и того, что от горя может потеряться сон. Это была самая долгая ночь в моей жизни. Я лежала на печке, на отцовском месте, и не могла уснуть. До рези в глазах я всматривалась в икону с ликом Николая-чудотворца, еле различимого в потемках, и про себя упрашивала его сотворить чудо: «Исцелить отца моего» — так молилась мать. Чуда не случилось. Через два дня отец умер.

Около полудня домой пришла мать, бледная, разом исхудавшая до костей и какая-то совсем чужая: не строгая и шумливая, а безгласная, тихая, с невидящими глазами. Она сняла пальто, подошла к посуднику, накапала из пузырька в стакан капель датского короля, нацедила из самовара немножко воды, выпила не поморщившись и легла на кровать во всем, как была. От нее немного пахло больницей и мазутом: мать несла узелок с рабочей одеждой отца. Приходили соседки, приносили нам кашу и хлеб и, тихо вздыхая, старались заговорить с матерью…

— Архиповна, матушка…

— Соседушка, поела бы…

— Кума…

Мать не шевелилась, не отзывалась. Она лежала, уставившись в передний угол, на иконы, и первый раз за все эти годы, сколько я помню, лежала так, будто отдыхала, никуда не торопясь, ни о чем не беспокоясь. Мы жались в углу возле стола и боялись отвести от матери глаза, боялись, что и с нею вот-вот что-то случится. Мать поднялась, когда привезли отца, покорного, иссиня-бледного и тоже совсем чужого.

В избе сразу сделалось тесно от народу. Ольга велела нам пока уйти к Стрижовым. Когда мы зашли туда, тетя Тина сразу засуетилась, начала усаживать нас за стол, угощать, будто мы три дня не ели. Дядя Егор сидел на кровати, жалостливо глядел на нас, покачивая головой и беспрестанно повторял «ечмену кладь».

Тетя Тина накормила нас, убрала со стола, сходила к нам, вернулась, сказала, чтобы мы скорее шли домой.

Отец лежал на столе, уже в гробу, закрытый по грудь белым полотном. В изголовье у гроба горели тоненькие желтые свечки. В ноги отцу люди клали трешки и рубли, а некоторые по веточке цветов или вербочек и отходили.

В избу протиснулись ребята. Впереди Генка, за ним Лизка и Танька с Веркой. Лизка осторожно подошла к столу, постояла, посмотрела на отца и положила ему в ноги букетик подснежников. Первые цветы с еще коротенькими стебельками рассыпались на полотне, и по избе разлился нежный запах.

Мать не плакала. Она в коричневом шерстяном платье и черном кашемировом полушалке сидела подле гроба прямая и печальная. Неотрывно глядела она на отца, будто припоминала все, что ими было вместе пережито, и еще, казалось, очень хотела, требовала, умоляла этими своими сухо блестевшими глазами, чтобы отец сказал: как же жить-то теперь?

Мать только на время, на очень короткое время потеряла власть над собой — когда гроб с телом отца стали выносить из избы. Она ухватилась за изголовье гроба, осела от бессилия и горя, и устоявшуюся тишину пронзил глухой, душу раздирающий крик. Люди растерялись. Костя-околыш проворно подхватил мать под мышки. Она понемногу справилась с собой и тяжело пошла за гробом.

Городское кладбище почему-то было за рекой. По этой реке отец много раз плавил сено. Река не широкая и не бурная, но веснами разливалась вширь, затопляла луга, делалась полноводной. В этот день она раздурилась от ветра, валы по ней ходили и глухо бились в каменистый берег. На реке пусто, только белые бурунчики мелко вспыхивали на мутной воде и быстро гасли. Шумит река. Волны захлестывают мостки, с которых бабы воду черпают. Народу видимо-невидимо, и взрослые, и ребятишки. Кругом люди тихонько разговаривают:

— Как же Елизарович поплывет в такую падеру?

— Попросить бы разрешение да по мосту, в обход…

— Наказывал, говорят, чтоб по воде. На ней вырос, на ней сено плавил. Срослись…

— Жить бы да жить ему еще…

— Ох-хо-хо, семьища-то какая осталась!..

— А народу, народу-то! Берег ломится!

Я заглядывала под берег, когда откатывали валы, хотела увидеть, где же он проламывается, где ломаться начинает, чтобы отца спасти в последний раз, чтоб людей предупредить… Но берег не проламывался. Мать подошла к большой лодке, посмотрела на реку, на другой берег, подумала и сказала:

— Давай, Кузьмич, поплывем. Все равно надо. Чему быть — будет…

Поставили гроб в лодку, нас посадили. Рокот пронесся по берегу. Люди подались вперед и замерли на самом краю, возле кипящей желтоватой воды, а потом, будто опомнившись и до конца поняв, что происходит, женщины на берегу тонко заголосили.

Едва успела наша лодка отплыть от берега, даже еще не вышла на струю, как валы на реке стали уменьшаться, сделались мягче, ласковей и начали вовсе усмиряться, утихать. И вдруг проглянуло солнце! Небо очистилось, заголубело. На воде заиграли, зарябили солнечные зайчики. Лодку уже не поднимало волнами, а плавно и тихо покачивало от ударов весел. Вокруг сделалось так светло, что было уже больно глазам.

Вслед за нами от берега все отходили и отходили лодки, переполненные людьми. Лодок было уже так много, что казалось от них тесно на реке. Люди