Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

— Конечно, она такой не видела! Где там? В деревне, мама рассказывала, кукол из тряпок шьют, а лицо карандашом рисуют… — И опять засмеялись.

Я проглотила подкативший к горлу ком, заморгала часто, чтоб слезы не потекли, и уж готова была развязать свой узел и показать им куклу, которую мне на день рождения подарили! А то — из тряпок!.. Не видала никогда! «Сами вы из тряпок!» — хотелось мне им сказать, да не стала я с ними ссориться.

В сенях послышались голоса. Первой вошла хозяйка, полная и приветливая женщина, на маму чем-то похожая, только хорошо, по-богатому одетая. Увидела меня, поцеловала в щеку:

— Ты, милая, так и сидишь у порога, как сиротка? Вот так погостила! Вот так да! А вы, кобылы, наверное, девчонку и чаем-то не напоили? Бессовестные! Вас бы так! В кого только такие и удались?

За нею вошел отец и еще двое мужчин, в тулупах, возбужденные, раскрасневшиеся, принесли с собой холод и зимний воздух, в избе сразу сделалось тесно и шумно.

Отец наклонился ко мне. Уж не плачу ли? — спросил и тут же бодро сказал:

— Сейчас поедем! Вот по стопочке выпьем на дорожку — и поедем. Оне еще дальше, до Ключей, поедут, так что нам с тобой самые наилучшие попутчики.

Когда мы вышли на улицу, лошади, запряженные в широкие крепкие сани, мотая головами, с хрустом жевали сено, топтали снег тяжелыми копытами и шумно фыркали. Мужики разместились в одних санях, мы с отцом в других. Отец раскинул мохнатый тулуп, усадил меня, как принцессу, под мышку сунул бутылку с топленым молоком, чтоб не замерзло, велел завязать уши у шапки и поверх накрыл большой клетчатой шалью, подтыкал кругом, на колени поверх тулупа положил мой узелок — все поддувать меньше станет, а сумку поместил в головке саней. Усадил он меня, оглядел и пошел к мужикам. Они неторопливо закурили, весело переговариваясь, чему-то посмеялись, и те первые развернули сани.

Отец проворно сел рядом со мной, расправил и натянул вожжи, присвистнул, чтоб лошадь настигла напарницу да и шла-бежала бы, не отставая.

Скоро отмелькали городские дома, сани тряхнуло на переезде и дальше поехали вольно, весело. Отдохнувшие лошади бежали резво, мягко цокая подковами о накатанную полозновицу.

Я из своей норки смотрела на вершины бегущих встречь елей с крестиками на тоненьких макушках, на бесцветное зимнее небо, на солнце, высветлившееся из холодного тумана, наблюдала, как оно плывет-катится по просторному небосводу, не отставая от нас. Подо мной, едва слышно, шуршало и потрескивало сено.

«Хорошо-то как! Как хорошо так вот ехать, ехать!.. Можно думать о чем-нибудь хорошем или вовсе не думать, а только смотреть да слышать умиротворенный скрип полозьев, мягкое цоканье копыт… Счастливая я! Ох, какая я счастливая!» — улыбалась я своим мыслям.

— Ты не озябла еще? — наклонился ко мне отец. — Дремать только не вздумай. Шевелись.

Мне хотелось сказать отцу о своих мыслях, сказать, какая я счастливая, но пока я собиралась да раздумывала — сказать не сказать, — отец уже стоял на коленях, легонько подергивал вожжи и глядел вперед на дорогу. Я успела только весело кивнуть отцу из своей мохнатой норы, крепче прижала к животу узел да пошевелила пальцами ног в валенках. Потом изловчилась, повернулась на бок и, отведя воротник тулупа, заслонивший все передо мной, стала смотреть на лес, на белый снег, испятнанный заячьими, птичьими и всякими другими следами.

Когда повернулась на другой бок — отца уже не было. Он шел рядом с санями, в тулупе до пят, большой, округлый воротник поднят, и видна была из-за него лишь макушка шапки. Я смотрела на отца и удивлялась: какой он, оказывается, большой, какой широкий в плечах! Как Илья Муромец! А он шагал и шагал, снег поскрипывал под его валенками; из-под копыт коня крупными брызгами разлетались на стороны обледенелые снежные комья, некоторые угадывали в сани.

Мужики с передней подводы оглянулись на отца и тоже слезли с саней и грелись на ходу. Просвечивающий светлый березняк хороводом кружился по снежному ровному полю. Иногда он сменялся густой, темной стеной елей и пихтачей, а то и сосняком с высокими кронами, с легкой и крупной медной корой.

— Есть-то шибко хочешь? — умостившись в санях, спросил отец. — Достань бутылку с молоком, хлебушка вот на. — Порывшись в сумке, он отломил горбушку от пшеничного каравая. — Поешь. Хлебушко подмерзнуть успел — все ж таки зима, дак откусывай помаленьку да молоком запивай.

Подмороженный хлеб — это очень вкусно, а если еще с молоком!.. Я обгрызала стылые края горбушки, чтобы и середку подморозило, неловко пила из горлышка молоко, шмыгала носом и еще больше любила отца своего, хотя уж сильнее любить было невозможно.

Лошади все так же мягко и размеренно цокали копытами по зимней укатанной дороге, отфыркивались, мотали головами и шевелили ушами. Тени от леса делались длинней и гуще. Вот мы уже переехали через реку, далеко обогнув темное пятно проруби. Отец сказал; что напиться бы дать лошадям надо, но в этом месте река виляет, не застывает подолгу, лед и средь зимы ненадежный, случаются промоины — недолго и до беды, лучше уж объехать.

Неожиданно впереди раскинулось небольшое село. Лошадей остановили возле большого дома, и один из попутчиков позвякал кольцом в дверях. Появился старичок, сказал: «Доброго здоровья!» — и проворно развел двустворчатые езжалые ворота. Мужики ввели коней в сумрачный двор, зацепили вожжи за крюк в стене, дали лошадям сена и, постукивая валенками о деревянный настил, направились вслед за хозяином. Отец извлек меня из тулупа, легонько подтолкнул в спину, чтоб шла за мужиками, отряхнул от сена тулуп, шаль и все понес в избу, чтоб не настыло.

В чистой и просторной избе пахло квашонкой, дымком, который выбрасывало из самоварной трубы, еще чем-то очень знакомым, домашним. Мужики обирали с усов куржак и сосульки, тулупы горой свалили у печки и поверх раскинули мою шаль, а катанки прислонили к шестку. Неторопливо принялись выкладывать из холщовых сумок свои дорожные припасы: сушки, мясо вареное, яйца, сахар. Хозяин поставил на стол булькающий самовар.

Разговаривали за столом мало, ели проворно и помногу, может, по пять-шесть стаканов выпили чаю с молоком. Отец раскраснелся, отодвинул стакан, поблагодарил хозяина за угощение, перекрестил лоб, на меня взглянул, мол, ешь как следует, и, отойдя к порогу, стал свертывать цигарку.

Передо мной хозяин положил два белых пряника в виде рыбок: глаза и плавники красные, а по туловищу поперек иссиня-зеленые полосы. «Окуни!» — решила