Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

мог успокоиться и шумным потоком, метра в два шириной, напористо рвался в огород. Как-то мы удумали запрудить этот ручей. Генка руководит. Мы таскаем камни, доски, старье разное — перемазались все, вымокли, но запруду сделали. И только успели подняться на линию, полюбоваться с высоты своей работой, только заспорили, докуда ручей разольется, как прорвало нашу запруду, даже две доски в изгороди проломило водой.

Кое-как заделали пробоину, замаскировали, вымыли в ручье руки и собрались уходить. Генка посмотрел, подумал и предложил;

— Давайте на спор через ручей прыгать? — и тут же, не отрывая глаз от ручья, начал пятиться. Отошел немного, разбежался и перемахнул через ручей.

Лизка посмотрела на Генку, на ручей — туда же! Лизке перемахнуть через такой ручей ничего не стоит. Она вон и без разбега перепрыгнула. За Лизкой Ленька расхрабрился. Они прыгают. Мы стоим смотрим и про себя завидуем. Верка Князева, ни слова не говоря, вдруг тоже подбежала к ручью и тоже перепрыгнула, даже ног не замочила! Ребята разошлись, туда-сюда прыгают, хохочут, брызгаются, нам «слабо» кричат.

Не вытерпела и я, отошла подальше, попуще разбежалась и с разгону… столкнулась с Ленькой. Ленька плюхнулся в ручей, как-то извернулся и быстро выскочил из воды. А меня подхватило потоком и перекувыркнуло несколько раз. Я уж и воды нахлебалась, пока Генка с Ленькой меня выволокли.

Явились домой как два утопленника: мокрые, посиневшие, остановились у порога — и сразу на полу лужа. Галка рядом с нами стоит, от порога не отходит, не раздевается.

Отец дежурил во вторую смену.

— Как это вас угораздило? — растерянно покачала головой мать. — Нет, чтоб за малыми приглядеть, так они сами… Раздевать я вас буду? — прикрикнула она и принялась растапливать «буржуйку».

Скоро в печке затрещало, засветилось пламя. Мать вытащила из ящика сухое бельишко, сунула нам на кровать и ушла на кухню. Вышла оттуда с караваем хлеба, взяла нож и начала сердито кроить его на длинные ломти. Галка вокруг нее топчется, все в глаза заглядывает и все приговаривает:

— Они ж не нарочно… Упали они, когда…

— Без сопливых обойдутся!.. Заболеют еще!.. Поживей-то не можете? — все сердилась мать. — Завтра воскресенье, а вы вот на печке весь день сидеть станете! И отцу расскажу! А захвораете, дак поленом лечить стану!

От «буржуйки» по избе расплывалось тепло, мы отогрелись, одежонку сушить приспособили, поужинали и улеглись. Уснуть сразу не могли, шушукались, хихикали, вспоминали, кто как прыгал… Мать поставила на стол кринку топленого молока, рядом положила каравай хлеба. И хлеб, и молоко накрыла чистым полотенцем, цыкнула на нас, чтоб угомонились, ушла в кухню, разделась и со вздохом легла. Мы еще маленько повозились и затихли.

Проснулась я оттого, что показалось мне, будто кто плачет. Открыла глаза и вижу: на столе лампа привернутая горит. Мать сидит возле стола на табуретке, голову руками зажала и, не мигая, смотрит на этот слабенький огонек. Электричество хоть и было, да горело с перебоями, особенно по ночам.

Вдруг мать быстро поднялась, заходила по избе и тихо заплакала, как застонала:

— Господи!.. Спаси и помилуй раба твоего… Господи!.. — И так вцепилась пальцами в голову, будто собиралась вырвать волосы с корнями. И все ходила, ходила… Потом присела на минутку, уронила голову на руки, и сделалось видно, как тяжело вздрагивают ее плечи под старенькой кофтой. Опять встала и опять заходила по избе от стола к порогу и обратно. Дошла до двери да как ударится головой о косяк, да как заплачет в голос…

Ребята тоже зашевелились. Лежим, реветь не смеем. Ольга приподняла голову, потом села на кровати, посмотрела на мать, поморщилась, будто старалась понять спросонок, что происходит, босиком подошла к матери и легонько обняла ее за плечи:

— Ну, не плачь, мама, не плачь, успокойся. Папка, может, еще на смену остался работать… Ну, мало ли… Вот рассветет маленько — и я сбегаю узнаю… — А сама тоже плачет, слезы с губ слизывает.

Тут и мы не удержались, запели на разные голоса. Нинка с Васюткой проснулись, тоже захныкали.

Мать и раньше, ожидая отца с работы, то и дело подходила к окну и беспокойно вглядывалась в сторону станции. Работа у отца не только тяжелая, но и опасная. И как облегченно вздыхала и светлела мать, завидев отца, здорового и невредимого, как проворно начинала орудовать у печи!

Мать поднялась, прикрыла нас одеялом, сказала: «Спите!» — взяла со стола лампу и ушла в кухню.

Я не заметила, как снова уснула. И кажется, только успела глаза закрыть, как снова услышала уже громкий, надрывный плач матери, торопливый говор сестры и догадалась: случилась беда. А когда услышала слово «больница» и что сейчас мать с Ольгой и Антоном пойдут туда, страх сковал меня.

Немного погодя поднялись и мы с Ленькой и Галкой. Оделись и тихо, чтобы не разбудить Васютку с Нинкой, вышли из дому. Постояли, прислушались к шуму ручья, поднялись на линию и зашагали по шпалам в больницу. Пришли, открыли дверь и увидели на скамейке Ольгу и Антона. Матери с ними не было. Ольга, увидев нас, гуськом пробирающихся в приемную, заревела. Антон сидел молчаливый, сникший, растерянный, и было похоже, что он держится из последних сил чтобы тоже не зареветь. В приемную вошел Евдоким Кузьмич в рабочей одежде. Он остановился у двери, оглядел нас, покривился, судорожно затряс редковолосой головой и, обхватив лицо руками, быстро вышел. Сколько мы просидели, не знаю. Появилась сестра в белом халате и сказала, что мать останется при отце дежурить, а нам надо идти домой. Было еще раннее утро. Мы кучкой шли по линии. Ольга всю дорогу утирала платком глаза и молчала.

Оттого ли, что Ольга ничего не говорила, или от предчувствия мне сделалось страшно. Я вцепилась в ее руку, повисла и заревела, как под ножом. Глядя на меня, заревела и Галка.

Ольга схватила меня и Галку за руки так, будто мы могли вырваться и убежать, и быстро пошла вперед. Мы еле поспевали за ней, часто оступались, шагали мимо шпал. Галка беспрестанно падала, уже разбила себе коленки. А Ольга спешила и спешила, словно нас догонял поезд и вот-вот мог раздавить.

Молчала Ольга и дома. Она молча заглянула в печь, потом взяла подойницу, налила в нее немного воды, перекинула через плечо старенькое полотенце, повязала платок, как мать, и ушла к корове. Ленька принес дров сначала в русскую печку, затем мелких — в «буржуйку», — встал перед ней, как отец, бывало, на одно колено и начал разжигать. Проснулись