Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

я. Мне очень хотелось взять пряники с собой, чтоб привезти гостинцы, но я не посмела и до пряников не дотрагивалась. Когда все стали выходить из избы, я оглянулась с сожалением на стол, но пряников там уже не было. Зато когда надела пальтишко, то обрадованно удивилась: пряники, как по щучьему веленью, перекочевали ко мне в карман!

Отец снова закутал меня в тулуп, и мы поехали дальше. Я не представляла, сколько верст мы уже проехали и сколько нам еще ехать. Быстро начало темнеть, наступали холодные сумерки. Ни ветерка, никакого постороннего шума, только скрип саней, четкий теперь уже цокот копыт, пофыркивание лошадей и… густеющие сумерки.

Отец все чаще спрыгивал с саней и, путаясь в полах длинного тулупа, то шагал, то впробеги следовал рядом с санями, зажав в руке вожжи, и время от времени посвистывал, когда конь вовсе уж замедлял шаг. Воротник тулупа, усы и шапка его быстро стали покрываться куржаком, и круп лошади уже искрился изморозью.

— Ты бы тоже пробежалась маленько. Вишь, к вечеру-то как выяснило! Озябнешь без движенья, — советовал мне отец, падая в сани.

— Не-е, — отзывалась я. — Не замерзну. — Я не признавалась, что ногам уж холодно делается и, хотя шевелю я ими беспрестанно, не помогает, не согреваются, и руки давно уж в кулаки сжала, потому что варежки вдруг сделались тонкими и холодными, да и тулуп, такой большой и мохнатый, не так уж грел, как вначале. Но я боялась вылезть из саней — кругом темный лес, лошади идут быстро, где мне за ними поспеть? Лучше потерплю, не застыну же, думала я, дышала себе на грудь, в варежки, принялась возиться в своей шубной берлоге, на кукорки вставала и подтягивала коленки к теплому животу…

Лошади внезапно остановились. Отец спрыгнул с саней и поспешил к первой подводе. Я выпросталась из тулупа и тоже поковыляла на отсиженных ногах к ним. Впереди на дороге совсем близко и отчетливо различимо стояли два огромных животных. Они стояли друг против друга посреди дороги. У одного на голове большие и широкие, как лопата, с неровными отростками рога, из отвислых губ валил пар. Лось приподнял голову, настороженно повел ею из стороны в сторону, затем склонился над лосихой, лизнул, а может, понюхал куржак на ее комолой голове и припал своей утяжеленной рогами головой к ее шее, будто оберегая или успокаивая. Глаза его слюдяно блестели.

Я прижалась к холодному тулупу отца и не могла отвести взгляда от этих глаз, излучающих какой-то завораживающий и в то же время жуткий, колдовской блеск. Мужики тоже молча глядели на неожиданно возникших животных, может, наблюдали за ними с интересом и беспокойством или размышляли: как поступить? Немного погодя отец тихонько свистнул. Животные вскинули головы. Лошади запрядали ушами, беспокойно запереступали. Мы попятились. Отец плотнее прижал меня к себе и, выждав время, снова тихонько свистнул.

И тут лось коротко протрубил, как вскрикнул. Первая лошадь громко заржала и, вставая на дыбы, начала пятиться. Сани заскрипели, уперлись в нашу лошадь, и она рванулась в сторону. Пока мужики хватали лошадей за уздцы, пока усмиряли их, пока разворачивали по ходу сани, животные скрылись в темных зарослях.

— А чего это они на дорогу-то вышли? — почему-то шепотом спросила я у отца.

— Да мало ли? Может, кто потревожил? Может, искали друг дружку… Тоскливо в одиночку в зимнем лесу. Мало ли…

— А мы скоро приедем?

— Теперь уж скоро. Не озябла шибко-то?

— А ты?

— Да я ведь большой, привычный. На дежурстве иной раз… руки не владеют фонарь держать… Скоро приедем. — Не выпуская вожжей, отец другой рукой поправил на мне шаль, подтыкал тулуп. — Не уснешь? Не спи, потерпи.

Я стала думать-предполагать, как мы приедем, как нас встретят… А может, ждали, ждали да и спать легли. И дома тоже, наверное, спят уже. А мы все едем, едем… На лосей вот чуть не наехали… Поежилась, как представила: до чего отцу холодно дежурить, вагоны сцеплять да расцеплять в мороз-то, и от жалости чуть слезы не побежали. Куклу захотелось погладить, погреть возле себя, да уж не стоит в потемках узел развязывать.

Небо неожиданно посветлело, даже не все небо, а появилось на нем яркое, как солнце, пятно, и из него возник цветной столб, колеблющийся, желтовато-зеленый. Он все рос, ширился, и вот уж не один столб, а целая изгородь, расцвеченная разными оттенками, шаткая, искристая, перегородила полнеба. Многоцветный этот частокол, прозрачный и невесомый, возникал с одной стороны неба, сначала низенький, из зеленоватых штакетин, затем делался все выше, выше и шире, за желтым возникал зеленый, оранжевый, голубой, опять зеленый… Когда разноцветная изгородь возвышалась во весь рост, штакетины вдруг начинали крениться одна на другую и беззвучно, как в немом кино, осыпались за кромку неба. А в той стороне уже возникала, росла, расцветала новая волнующаяся стена. А еще выше, над частоколом и над нами блуждали по высветленному ночному небу всполохи, как мгновенно возникающие и уплывающие за горизонт огненные облака… Все небо переливалось, искрилось, играло причудливыми, красочными узорами, а на земле и вокруг стояла оторопная тишина!..

Жутко так! С ума сойти можно! Красиво и жутко! Даже лошади шагали медленно и бесшумно, прижав чуткие уши.

Я нащупала рукав отца, подергала, взглядом показала на разноцветно светящееся небо.

— Это — сияние, — пояснил он, похлопав меня по руке, будто успокаивая. — В эту пору оно часто случается. Ты не бойся. Летом бывает радуга, бывают позари и грозы. Вот и это навроде тоже как зимняя гроза или радуга… Быть большому морозу, — заключил отец. — Ну да зима без морозу не бывает.

Цветной частокол на небе бледнел, расплывался, у подножия его искрило, как от электрических разрядов, беззвучно, загадочно, зловеще. Скоро от яркого частокола в небе осталось лишь бледное зарево, трепетное, прозрачное, тающее на глазах. Всполохи тоже подрожали, подрожали и исчезли за горизонтом. Темнота скрыла все вокруг.

— Н-но, милые! Уснули! — донеслось с первой подводы.

Отец тоже присвистнул, натянул вожжи.

— Теперь уж близко. Притомилась? Ну, ничего. Зато столько нагляделась, наслушалась! В поезде, конечно, тепло, но мне больше глянется так вот, на лошадях…

БЕДА ПРИШЛА НОЧЬЮ

Опять дожили до весны, до тепла. Ольга выучилась на кассира и уже принесла домой две настоящие получки. Парни раз в месяц приезжали домой по бесплатному билету — провизионке. Антон заканчивал восьмой класс и собирался в техникум. Жизнь налаживалась, вот только автосцепку не наладили и к этой весне.

Насыпь возле линии обсохла, поляна влажно зеленела. Лишь ручей все еще не