Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

— Я вас слушаю.

— Серафим… Денисович, мне бы капли датского короля надо… очень. У нас папка тяжело заболел. Иосиф Григорьевич сказал, что на брюшной тиф похоже. И врач из больницы — тоже… Выписывают ему порошки и пилюли, но они не помогают, папка никак не поправляется. Очень бы надо капли датского короля. Мама, когда болеет, попьет их — и ей лучше делается, и она снова ходит, все делает. У нас немножко было, но когда папка еще лежал на печке в беспамятстве, он выпил втиранье… весь пузырек!.. Мама, когда хватилась, увидела, что пустой пузырек, сильно заревела и молоком отпаивать стала. А я взяла капель, в водичку накапала и дала выпить — и все прошло… Папе бы капли помогли, я знаю…

Пройдут годы, и я не раз поинтересуюсь у врачей насчет этих капель, как они теперь называются в современной медицине, когда короли давно не в почете, а лекарства называются часто неслыханно сложными названиями, — о каплях датского короля никто и слыхом не слыхивал и представления о них не имеет. А я точно помню: было такое лекарство. Хорошее лекарство! Но это потом. А тогда…

— Хорошо! Хорошо. Я сейчас. Я подумаю, — пообещал Серафим.

— У меня и деньги есть. Вот. Четырнадцать копеек. — Протянула я ладошку с монетками. — Мне в клубке попали! — обрадованно сообщила я. — Мама клубки вьет на спичечные коробки и в них всегда чего-нибудь да положит; то конфетки карамельки или леденцы, то орешков, то денежки. Мы вяжем носки или варежки, торопимся, чтоб скорее нитки кончились, чтоб коробок открыть…

Серафим слушал меня и, печально улыбаясь, посматривал в окно, думал о чем-то про себя. Дослушав, он ушел к себе, в дальнюю комнату, и скоро вернулся с бутылочкой с темным лекарством, к горлышку которой был приклеен желтенький рецепт. Подал мне и наказал;

— Вот. Это действительно очень хорошее лекарство. Принимать надо по чайной ложке перед едой. Тут все написано. Мы с Манефой Павловной зайдем попроведать Елизаровича, обязательно зайдем.

Теперь я, не пропуская, каждый раз перед едой подавала отцу лекарство это, оставляла бутылочку и ложку на табуретке, на виду, а сама все пристальней приглядывалась к отцу и радостно стала замечать, как он прямо на глазах стал выздоравливать.

К нам часто заходили соседи и знакомые, справлялись о здоровье отца, спрашивали у матери, не надо ли чем помочь, меня похваливали, что хорошо за ним ухаживаю, даже лучше, чем няньки в больнице. Конечно, слушать это было очень даже приятно, но самое главное для меня было — это чтоб поскорее папка поправился: лето же скоро, сенокос, грибы, ягоды… Как же без него?

Вот уж и занятия в школе кончились, и в огороде уже все посадили, а папа только еще сидеть стал, подпертый подушками. Но, удивительное дело, как только он начал сидеть — сам стал есть и пить, даже просил еду. Когда мимо проходили поезда, он весь напрягался, вытягивал худую шею и, пока проходил состав, не отрывал от окна взгляда.

Иногда еще случались приступы: отец подолгу лежал без движения, с закрытыми глазами, трудно, прерывисто дышал, а пальцы опять скребли и скребли по одеялу. Иногда в бреду командовал машинисту маневрушки, куда составы подавать или за какую стрелку выводить, с какого пути на какой перетаскивать порожняк, каупера и открытые платформы. Но теперь это случалось редко, и когда потом отцу рассказывали об этом, он стеснительно улыбался и, как бы оправдываясь, говорил: «Стосковался, видать, по работе…»

Однажды теплым, солнечным утром, придерживаясь за заборку, отец вышел из избы и добрался до любимого своего места — до завалинки. Я проснулась и чуть не закричала от испуга, что нет папки на кровати. Соскочила, надернула платьишко, выбежала в ограду, туда кинулась, сюда, зареветь уж собралась и тут увидела: сидит-посиживает мой папка на завалинке, в кальсонах, в синей, выгоревшей до голубизны сатиновой рубахе-косоворотке. Ворот рубахи сделался как хомут на тонкой шее — кадык один торчит, на ногах подшитые валенки, на плечи накинута фланелевая тужурка. Уперся руками с отросшими чистыми ногтями в нагретые доски завалины, волосы прилипли ко лбу, росинки пота на верхней губе и под ввалившимися глазами… Весь исхудавший до костей, нахохленный, под рубахой резко обозначились ключицы, кальсоны свисали складками, и оттого крупно выступали костистые колени. А в глазах радость, тихая, живая, светлая…

Я, сдерживая в себе счастливые слезы, присела на завалинку, осторожно пододвинулась к нему, погладила теплую руку отца и прислонилась головой к исхудавшей его груди. В ребра, обтянутые зашелушившейся кожей, гулко ударялось сердце, и мне подумалось: «Какое оно у него большое да сильное! Вон какую болезнь смогло вынести…» Удары сердца были еще перебойные: то частые и гулкие, то слабые, едва слышные. «Но это уже не беда, — думала я, — это все наладится».

— Папа!.. Пап, ты только не хворай больше. Не болей, — тихо попросила я.

— Да не буду, — так же тихо отозвался он. — До лета вон дожили. Летом хворать недосуг. Летом… столько работы летом! А радость-то какая… благодать… Ну, айда домой. Ты мне подсоби подняться, и помаленьку пойдем. Я тут так хорошо посидел, погрелся. Все! Оживать начинаю. Не знаю как: бюллетень ли еще выдадут или отпуск подгадают?.. Отпуск-то на сенокос бы нужон.

Дни идут. Отец все чаще выходит на улицу. Мы уже переместились спать из избы в чулан: там темно и прохладно, и слышно, как птицы гомонят, или когда дождь крупой шорохтит по крыше, или небо раскалывается от громовых раскатов, когда Илья-пророк на своей колеснице там раскатывает… А я еще слышу, как ранним, часто прохладным еще утром, неторопливо, с осторожностью шаркая валенками, отец отправляется на улицу. Остановится у двери, как бы в раздумье или собираясь с силами, да и потянет ее на себя. Выйдет на крыльцо и опять остановится, постоит какое-то время. А дальше я уж только представляю себе, как он посмотрит из-под руки на высокое, ясное небо, затем, привалившись грудью к низкой изгороди, долго, с тоской и тихой радостью смотрит в огород или на синеющую вдали Комасиху. После подойдет к завалинке, сядет, может, и закурит, и станет неторопливо обдумывать дела наступающего дня, вздрагивать всякий раз, заслышав шум проходящего поезда, и по слуху провожать его вдаль… И так он будет сидеть, пока мы не позовем его завтракать: есть пшенную кашу с молоком или кислое молоко с накрошенным хлебом, может, шаньги с