Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

кровати, затаив дыхание ждали, что и отец сейчас начнет рассказывать про этот электровоз, который осенью, а может, и раньше, помчится мимо нашего дома, а за ним покатятся сто или больше вагонов.

Отец слушал Кузьмича, тихо улыбался и старался погасить в себе сомнения, запавшие в душу вместе с радостной вестью. Он ласково и тревожно поглядывал на нас, на мать, задержавшуюся у входа на кухню, и молчал. Отец не видел такого электровоза, о котором рассказывал Кузьмич. Он только очень ждал и очень хотел, чтобы поскорее появились и пошли эти электровозы, чтобы скорее автосцепка пришла на смену ручной, и тогда им с Кузьмичом не так тяжело будет дежурить смену, составлять и сцеплять составы, кидать форкопы.

И как только солнышко стало греть сильнее, светить ярче и дни стали длиннее, работа на линии закипела вовсю.

Рабочие подтаскивали сваленные обочь линии новые шпалы, крепко прибивали костылями стальные рельсы, длинной блестящей линейкой с какими-то рамками и делениями на концах тщательно измеряли каждый метр железнодорожного полотна. А другие рабочие копали ямы, ставили высокие просмоленные столбы. Третьи тянули по ним толстые, тяжелые провода.

Рабочие работают, солнце греет, дело подвигается. Бровки возле насыпи оголились от снега и зеленеть начали.

Мы прибегали из школы, быстро-быстро делали уроки, управлялись по дому и бежали на улицу, усаживались на новые шпалы или на прогретые солнцем и пересыпанные галькой зеленые бровки. Мы наблюдали за рабочими и даже помогали им: подносили костыли, подавали прокладки — деревянные квадратные планки величиной в тетрадный лист, в ковше приносили пить. И очень тревожились, когда рабочие садились обедать или просто отдыхать и засиживались слишком долго.

Нам так хотелось скорее увидеть электровоз!

И дома разговоры про электровозы заводились все чаще и чаще. Антон читал о них в книжках и рассказывал отцу. А отец скажет слово-два, а потом слушает, головой согласно покачивает, сидя на своей седухе у окошка, подколачивая обутки.

Был сухой, почти летний день. Отец спал на печке после дежурства и чуть слышно постанывал во сне. Мы расселись за столом, и мать принялась разливать суп. Но пообедать толком так и не смогли. Мать уже направилась к печке, чтобы разбудить отца, как дверь отворилась и в избе появился нарядный шумный Евдоким Кузьмич.

— Здорово живем, Архиповна! А Елизарович где? Спит? — Проследил он за взглядом матери. — Буди давай! На митинг надо! Откуковали наши кукушки! Все! — Кузьмич хлопнул фуражкой, торжествующе потряс рыженькой головой и подмигнул нам всем разом. — Электровоз сегодня пускать станут!

Мы от неожиданности раскрыли рты, потом повскакали, зашумели, ринулись было на улицу, но мать молча, только взглядом, показала на место за столом — еда поставлена, — а сама приблизилась к печке, тронула отца за ногу:

— Отец, проснись! Обедать пора, да и Кузьмич вон тебя спрашивает…

Отец еще с минутку полежал, потом поднялся, свесив ноги, сел на край печки, утер губы ладонью и нашел взглядом Кузьмича.

— Доброго здоровья, Кузьмич. — Отец неторопливо слез с печки, достал валенки, обулся, потом умылся, причесал волосы гребешком и сел за стол. — Подвигайся, Кузьмич, чем богаты…

Мать и Кузьмичу налила супу. Он потер крупные для его приземистой фигуры руки с коротенькими сносившимися ногтями, подсел к столу и стал проворно хлебать из чашки.

Пока мы ели, мать переоделась в чулане и вышла в коричневом шерстяном платье, в черном кашемировом полушалке, смущенная и непривычная. Отец с Кузьмичом поднялись из-за стола и тоже стали собираться. Пока отец переодевался, мать вполголоса обстоятельно наказывала, что и как без нее сделать надо: корову встретить, подоить, когда самовар поставить, картошки начистить. Мы опять сидели на бровке возле линии и прислушивались, не идет ли электровоз. По обе стороны линии толпился народ. Люди все подходили и подходили, и стало уже так многолюдно, будто весь город сюда собрался. Матери крепко держали своих ребятишек, чтобы те ненароком не угодили под электровоз, хотя до этого все мы целыми днями играли возле линии, а то и на самой линии.

И вот послышался гул, незнакомый, долгожданный, все нарастающий. Появился электровоз! Появился он неожиданно, как из-под земли вырос, — тяжелый, отблескивающий синей краской, без трубы, без дыма, с замысловатой рогаткой на спине. Спереди на нем была большая красная звезда. Над нею огромная фара. Всюду, где только можно, развешаны флажки и плакаты. На электровозе, держась за поручни, стояли люди в железнодорожной форме, что-то выкрикивали и размахивали фуражками. Что они кричали, из-за шума разобрать было невозможно.

Мы и дух еще не успели перевести, а огромная красивая машина, продавливая рельсы и даже шпалы, уже пронеслась мимо.

Ждали электровоз долго, а прошел он быстро, как пролетел, огласив округу густой, басовитой, вовсе не похожей на паровозный гудок сиреной.

Люди еще какое-то время стояли ошеломленные и растерянные, глядели вслед умчавшемуся чуду. И только потом, будто опомнившись, громко, разом заговорили, заахали и медленно, словно сожалея о чем-то, стали расходиться. А мы остались. И еще много ребят осталось возле линии. Мы ждали, когда электровоз пройдет обратно. Выбегали на линию и на спор, дернет или не дернет током, прикладывались ухом к холодным рельсам.

«Появился и исчез! Как в сказке!» — почему-то подумалось мне тогда, и тут же припомнилась сказка, страшная и интересная: вот мчится лошадиная голова! Лес качается, сучья трещат! Остановилась она и говорит: «Девочка, девочка, полезай ко мне в правое ухо и в левое вылезь!» И вылезла девочка принцессою…

Слова из сказки я, видно, проговорила вслух, потому что ребята враз перестали возиться и громко захохотали.

— Сама-то ты лошадиная голова! — сквозь смех выкрикнул какой-то незнакомый парнишка и тут же запрыгал и закричал: — Лошадиная голова! Лошадиная голова! Эй, ты, лошадиная голова! — Он подбежал ко мне и дернул за волосы.

Я отскочила и закрыла лицо руками, но тут же услышала, что парнишка тот заревел, посмотрела, а он бежит от линии, придерживая штаны с оторвавшейся лямкой. Я догадалась: Генка с Ленькой дали ему и за лошадиную голову, и за электровоз!

Весь вечер только и говорили о первом электровозе.

К нам приходили соседи посидеть, поделиться впечатлениями. Дядя Егор был выпивши. Опершись руками в широко расставленные колени, он смотрел в пол, крутил головой и все что-то наговаривал сам себе, разобрать же можно было только «ечмену кладь». Тетя Нюра рассказывала, будто электровоз тот останавливался на каждом разъезде. Путевые рабочие залезали на площадку электровоза и плясали вприсядку, и только после этого невиданная машина шла дальше…

На другой день, в воскресенье, был общегородской праздник.