Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

Праздновали День железнодорожника и пуск первого электровоза. На заборах, на дверях магазинов, на клубе — всюду висели объявления о том, что на лугах, за рекой, состоится загородное массовое гулянье, будет буфет, будут танцы под духовой оркестр, игры и аттракционы. С самого утра нарядные железнодорожники парами, семьями, а то и толпой шли и шли в сторону оврага, к переправе через Комасиху, организованной по случаю массового гулянья. Паром, как огромная подсадная утка, прикрепленная к канату, скользил от берега к берегу.

Мы явились на луга, когда веселье там было уже в полном разгаре. Первым делом обошли всю округу, где проходило гулянье. Буфетные столы густо и напористо осаждали мужики. Потные и довольные, с высоко поднятыми над головами бутылками, один за одним выбирались они из людской гущи на простор, одергивали выбившиеся рубахи, утирались и направлялись всяк к своей компании. В стороне на просторной поляне работал затейник, молодой парень с усиками, в парусиновых брюках и белых туфлях. Он показывал фигуры танца, затем раскидывал руки и кричал: «И-и-и р-р-раз!..»

Шумно и весело было возле аттракционов. Мы едва протиснулись вперед. Парень с завязанными глазами шел к шнуру, протянутому меж кустами, тыкал рукой с ножницами, резал пустоту и все дальше и дальше в сторону уходил от цели. Пожилой мужчина задом наперед переступал по бревну. Чуть в стороне девушка бегала от табуретки к табуретке, черпала ложкой воду из одной тарелки, и, пока бежала к другой, в ложке уже было пусто. Мы постояли, но внимания на нас никто не обращал, выбрались из тесного круга и пошли дальше.

Под развесистым осокорем расположились музыканты и почти без перерыва дули в трубы. Грохал барабан. Разгоряченные пары лихо отплясывали краковяк, самозабвенно топтались, выделывая фигуры фокстрота, и вихрем, совсем уж бесшабашно, кружились в вальсе. На вытоптанной площадке было тесно. Пары налетали друг на дружку, толкались, наступали на ноги, но разбираться и извиняться некогда: пока играет музыка, надо танцевать. Музыканты играли так призывно и заразительно, что нам тоже захотелось танцевать. Кружиться вместе со взрослыми мы не решились, а отбежали за кусты, вслушались в музыку, разделились на пары и начали подражать взрослым. Чего только ни выделывали мы ногами, как ни танцевали, пока не выдохлись! Посидели, посмеялись и отправились гулять по вытоптанной траве.

Представление о времени мы потеряли и чувствовали только, что сильно проголодались. Когда снова подошли к танцевальной площадке, затейник с бакенбардами был уже тут. Он громким голосом объявил прощальный вальс. Народ потянулся на берег. Когда мы подбежали к реке, паром только что отчалил. Мы остановились возле мостков и стали ждать. Народ все подходил и подходил. Берег тяжелел от громкого говора, песен и смеха, гудел и переливался яркими пятнами от нарядной одежды.

Наконец-то паром вернулся к скрипучим мосткам из новых, неструганых и затоптанных досок. Лизка, Танька, я и Галка юркнули под перекладину, устроились в переднем углу, возле каната, и увидели, как народ плотной стеной выстроился подле самой воды и на мостках в ожидании переправы. Люди тоже не стали ждать, когда паромщик выдернет из скоб перекладину. Одни верхом переваливались через нее, другие нагибались и подлезали снизу.

Скоро перекладина оказалась на полу.

Паромщик силился остановить людской поток, кричал, чтоб не лезли… Но на пароме уже было не пошевелиться. Паромщик поднял тяжелую струганую жердину, пытался засунуть ее концами в скобы. Да где там! Люди все напирали, увлекали за собой и перекладину, и паромщика. Он не вытерпел, плюнул и бросил жердину. Кто-то ойкнул, заругался: перекладина больно ударила по ногам. Но общий шум заглушил и вскрики, и ругань паромщика. Нас вовсе притиснули в углу, а люди все еще цеплялись, карабкались, тяжело взбирались на паром. Паромщик, кряжистый, немолодой, с узловатыми жилами на шее, поплевал на руки и несколько раз натужно перехватился по канату. Мужики, оказавшиеся поблизости, стали ему помогать. Тяжело ударяясь огромным веслом, прикрепленным к стойке, о каменистое дно, паром чуть отчалил от берега и замер на месте.

— Не повезу! Перетонете! И я вместе с вами! Не повезу! — Паромщик с силой начал расталкивать людей, пробираться к борту, будто собирался покинуть паром вместе с оголтелой публикой. — Вон барка как осела! Спрыгивайте, кто с краю! Река ведь, не канава!..

Бабы, посерьезнев, вытягивали шеи, заглядывали в воду и тоже принимались уговаривать тех, кто с краю, сойти на берег. Мужики в ответ на это в десяток рук ухватились за канат и под команду «Раз-два — взяли!» заперебирали толстый витой цинк, мешая друг дружке. Мне послышалась в голосе паромщика не угроза, а тревога. «Пожалуй, и нам надо сойти на берег, — подумала я, но тут же оправдалась перед собой: — Мы же первые зашли на паром. Пусть выходят другие, кто после пришел».

Паром между тем скрипел, подрагивал и тяжело, будто в глину, врезался в воду, медленно удаляясь от берега. Поплыли! И вот уже стали различимы кусты ивняка, разросшиеся над самой водой. А на пароме вдруг началось движение: все запереступали, затолкались. Ногам сделалось холодно и сыро.

— Вода-а-а-а!..

— То-о-оне-е-ем!..

— А-а-а!.. — Дикий вопль раскатился по парому.

А вода, как после большого ливня, все прибывала, поднималась, дошла до щиколоток, до колен, до пояса, нам и того выше. Кругом шум, визг, неразбериха. У мужиков из карманов поплыли коробки с папиросами, спички. Всплывали яркие подолы. Иные надувались пузырем, но тут же скручивались, слипались, сковывали движения.

Паром качнуло, и задний его борт начал медленно оседать, проваливаться. Люди волной схлынули в воду, забарахтались, забились, разноголосо, истошно заорали. Они хватались друг за дружку, подминали под себя один другого, стараясь выкарабкаться наверх и уцепиться за настил парома. Но их подминали уже другие. Некоторые выныривали, хватали открытыми ртами воздух, отчаянно и беспомощно колотили по воде руками и ногами. Не все умели плавать, но и тем, кто умел, выбраться из этой сумятицы было очень трудно. Вода кипела, завихрялась. Один парень подпрыгнул, уцепился за канат руками, подтянулся и, как в тиски, захватив канат ногами, стал медленно пробираться к парому. Хватались и за него, но парень отпинывался.

Облегчившись, паром выровнялся. Вода пошла на убыль. Оказывается, один борт его накренился и просел между старыми сваями, уцелевшими от давно снесенного в половодье моста. А теперь вот выровнялся и сел на старые сваи.

От берега отделилась лодка. Два мужика, налегая на весла, рывками гнали лодку вперед. Лодка еще не успела пристать к парому, как к ней кинулись люди. Они цеплялись за борта, карабкались из последних сил. Кто