Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

— Поначалу у всех так… Привычка нужна, сноровка. Я выкошу. А ты после, когда сено в зарод метать надо будет, если время позволит, дак подсоби. Девка мала еще для такой работы, а одному несподручно. А выкосить я выкошу. Мне эта работа глянется.

Охранник согласился, ушел к себе.

Вечером отец лежал на полушубке, весь в испарине, изможденный болезнью и усталостью, тяжело дышал, покашливал и то задремывал, то вздрагивал от скрипа шагов охранника или от приглушенного расстоянием и зеленой природой шума проходивших по линии железнодорожных составов.

Ночью отец несколько раз принимался командовать машинисту маневрушки или Кузьмичу: на каком пути собирать состав или куда, в какой тупик ставить ледники…

Я прикладывала к его разгоревшейся голове мокрое полотенце и подавала вместе с питьем капли датского короля.

Дежурный несколько раз выходил из своего помещения к нам, в сенцы, где на топчане, на казенном матрасе, под своим полушубком спал отец, а я лежала на полу у стенки, на травянистой подстилке, боясь уснуть, чтоб не умер отец.

Дежурный участливо спрашивал, не надо ли чем помочь, может, вызвать по телефону «скорую помощь» и отправить больного в больницу?

Отец, заслышав разговор, просыпался и поспешно просил:

— Не надо врача беспокоить… Поправлюсь к утру… И матери сказывать не надо. Чего волновать зазря? Ей и так достается… Спите… Отдыхайте… И ты, Кланя, спи… К завтрему пройдет…

Дежурный ушел. Я получше укрыла отца и тоже легла. Уже занималось утро. Пробовали голоса просыпающиеся пташки-певуньи, тинькали, посвистывали. Где-то совсем близко, за изгородью, проскрипел коростель. В щели пробивались светло-золотистые лучи уже восходящего солнца, прямые, острые, распыляющиеся в прохладных сумерках сенок.

Я еще послушала выравнивающееся дыхание разоспавшегося отца, успокоенно подумала, что все обойдется, папка правильно говорит — все будет хорошо! Похвалила мысленно себя, что такая догадливая оказалась — прихватила с собой капли датского короля; пообещала про себя отцу, что никому ничего не рассажу — это будет горькая наша с ним тайна; слипающимися глазами, с нежностью и жалостью еще посмотрела на отца и уснула.

ОТ ЗУЕВКИ НА ЛОШАДЯХ

— Ну, вот и Зуевка! Вот и приехали, — тихо, с раздумьем сказал отец, глядя на медленно плывущие за окном желтые привокзальные постройки.

Когда мы вышли из вагона и, пройдя через пути, остановились у вокзала, он поставил на снег возле низкого палисадника тяжелую плетеную сумку, на нее положил мой узелок и стал закуривать.

— Ты тут постой, подожди меня, — сказал мне отец, — только никуда не уходи, потеряешься, приглядывай за сумкой. А я схожу, разузнаю, нет ли кого на лошадях? Может, попутчики окажутся, сумею договориться. Далеко нам с тобой ехать, сорок пять верст, не шутка… Ну дак я пошел. Не озябнешь? — озабоченно спросил он. — Да я недолго. Есть дак есть, а нет…

— Не переживай! Я здесь побуду, — заверила я отца. Я любила, когда он разговаривал со мной, как с большой, советовался. И сейчас сколько надо, столько и буду ждать.

Отец вернулся ни с чем — это я сразу поняла по его виду.

— Как и быть — не знаю! Не озябла? — Он пощупал мои руки, по плечу похлопал. — Ну и ладно. Да пока не больно и студено, что к вечеру будет, — наговаривал он, думая о другом. — Давай не станем время терять, пойдем к рынку — туда все съезжаются: кто продать чего, кто купить. — Взял сумку, узелок мне подал, и мы пошли.

Я глядела по сторонам, читала названия улиц, с завистью смотрела на ребятишек, катающихся с катушек. Кругом все незнакомо, машины туда-сюда едут, бибикают, некоторые прохожие рисково перед ними дорогу перебегают, торопятся куда-то.

— Здравствуй, Елизарович! Какими судьбами? — услышала я и увидела улыбающегося солидного мужчину, идущего нам навстречу. И не успела даже удивиться, что вот в чужом, незнакомом городе Зуевке кто-то знает моего отца! А они уже трясли друг друга за руки.

— Да вот, на родине побывать решили. Она, — кивнул он в мою сторону, — еще не бывала, сейчас на каникулах, вот и собрались. — Отец не стал рассказывать своему знакомому о том, как тяжело болел — не надеялся и выжить, как беспокоился о матери и о нас — не дай Бог, что случись, как жить станем, тоскливо думал-вспоминал о родной деревне, где родился и вырос, и горько сожалел, что так давно там не бывал. Тогда и решил про себя твердо: если выздоровеет, обязательно съездит на родину, повидается с братом — они одни остались в живых из большой когда-то семьи. — Билет бесплатный, погостим с недельку. Рассчитываю на рынке насчет лошади попромышлять. Как-то надо бы до деревни добираться…

— Там договоришься. Приезжают мужики с сеном, с мясом. Девчонку-то оставь у нас, посидит в тепле, а сам на рынок. Он там рядом. Ну, счастливо! Поклон всем передавай. А я спешу, извини!

— Ступай, ступай, Александр Павлович! Спасибо на добром слове!

Отец привел меня в богатую и теплую квартиру. Хозяйки дома не было, только дочери — школьницы. Отец поздоровался, спросил, где мать, сказал, что отца ихнего встретил, он и пригласил, чтоб девка на воле не мерзла, а побыла бы здесь, пока он расстарается насчет лошади. Те будто нехотя поздоровались, пожали плечами и ушли в другую комнату.

— Ты посиди тут, — показал он на табуретку, — разденься, если хочешь, не вспотеешь, да и легче раздетой-то сидеть. А катанки не сымай, от порога все ж таки поддувает. Я постараюсь поскорее чего найти, и поедем с тобой, покатим! На лошадях ехать хорошо, мне глянется. Даст Бог, к вечеру доберемся. Есть захочешь, хлебушка отломи.

Сестры собирались куда-то, вертелись перед зеркалом, все поглядывали в мою сторону и смеялись неизвестно чему. Не понравились они мне, но я виду не показывала, помалкивала, будто меня не касаются их усмешки, я ждала отца. Потом сестры пили чай из красивых чашек и опять вертели ими так и этак, опять смеялись, поглядывая на меня. А я сижу себе, взгляну на них, когда смеются, и отвернусь. Подумаешь! Я у Чернобровых еще не такие чашки видела, а покрасивее: фарфоровые, тонюсенькие, золотом разрисованные! Я не знаю, чего они от меня хотели? Или чтоб я заревела, или чаю попросила, а может, чтоб вовсе из избы ушла! Не дождутся! Не на такую напали! Одна из сестер принесла куклу, большую, почти с ребенка, красивую, и стала водить ее по столу, раскачивая, чтоб с ноги на ногу кукла переступала. Я рот ладошкой прикрыла, чтоб не ойкнуть от удивления, гляжу на