Черные тени красного города - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

Утро следующего дня красочно живописует Горн.

«„Там, – говорит мне какая-то женщина, – идите на площадь и на Великолуцкую…“

Я пошел и увидел. Среди массы глазеющего народа высоко на фонаре качался труп полураздетого мужчины. Около самого фонаря, видимо со жгучим любопытством, вертелась разная детвора, поодаль стояли и смотрели взрослые… В тот день еще висело четыре трупа на Великолуцкой улице, около здания государственного банка, тоже на фонарях один за другим в линию по тротуару».

Далее Горн резюмирует: «Вешали людей во все время управления белых псковским краем».

Именно развешивание граждан на фонарях стало главным символом «балаховщины» в Пскове. Батька (так теперь его принято называть) не стеснял себя в этом плане. Если верить многочисленным, как будто написанным под копирку свидетельствам, командующий войсками Псковского и Гдовского районов не без юмора осуществлял свою вешательную программу. «Патронов лишних у меня нет, – якобы говаривал он выбранной жертве, – работников дармовых тоже не имеется, есть только веревка да перекладина, так что придется тебе самому поработать». После чего предлагалось залезть по лесенке на столб, надеть петлю на шею и прыгнуть вниз.

Другой пример балаховского юмора приводит в воспоминаниях красный боец Н. А. Порозов со слов балаховца-перебежчика:

«Батька Балахович проводил смотр одного из своих полков. Под конец вышли из строя 5 солдат и заявили, что воевать ни с кем не хотят.

– Стало быть, воевать не хотите?

– Не хотим.

– Правильно, – говорит Балахович, – белые насильно в бой никого не посылают.

И отдает приказ повесить всех пятерых перед строем».

Горн, Маргулиес, Гессен, Кирдецов и прочие со сладострастным содроганием описывают ужасы правления Балаховича в Пскове. По его приказу были вырыты из могил и выброшены тела похороненных красноармейцев. Провинившихся обывателей, в том числе девушек, подвергали публичной порке розгами и шомполами. Жертвы Батьки – наряду с «ворами, жидами и коммунистами» – богачи, с которых было что взять, и бедняки, за которых некому заступиться. Балахович окружил себя садистами, вроде «начальника контрразведки» полковника Энгельгардта, и жуликоватыми дельцами, подобными полковнику Стоякину. Под страхом наказаний и казней эта шайка вымогала деньги и ценности у зажиточных граждан, в особенности у евреев. Штаб Балаховича и его «ушкуйники» гуляли напропалую, проматывая награбленные денежки. «Над Псковом стоял дым коромыслом… улицы, особенно по вечерам, были полны компаниями балаховских молодцов, пьяными голосами дико оравших на улицах песни», – добавляет подполковник Смирнов.

Свидетельства красочны; правда, у них есть один недостаток: они все принадлежат заклятым врагам псковского Батьки. Тут не обходится без противоречий; Маргулиес, к примеру, записывает (и опять-таки с чужих слов): «Отношение крестьян к нему – любовное; верят в Батьку». Правда, вот Маргулиесу в этом случае поверить трудно, особенно если вспомнить про кавалерийские расправы над лужскими крестьянами во время прошлогодней продкампании… Выяснить, что и как было на самом деле, теперь уже невозможно. Но образ сложился. А вот отношения чрезмерно самостоятельного псковского кондотьера с руководством белых не сложились.

Руки вверх, гражданин Юденич!

В ночь на 23 августа в Псков вступил посланный Юденичем для «восстановления порядка» полковник Б. С. Пермикин с войсками. Штаб Балаховича был захвачен, Стоякин, правая рука Батьки, то ли застрелен, то ли удавлен. Балахович бежал из Пскова (или, по версии его сторонника Н. Н. Иванова, тоже авантюриста, каких мало, «спокойно проехал с несколькими своими всадниками сквозь кольцо расступившихся… пермикинских солдат»). Защиту ему дали эстонцы. Через пару недель он уже, по свидетельству очевидцев, «в полной генеральской форме разгуливал у всех на виду в Ревеле»; через месяц его крестьянско-партизанские «зеленые» отряды снова буянили под Печорами.

Юденич устранил «самостийника» и партизана из своей армии накануне решающих битв. Но октябрьское генеральное наступление белых на Петроград закончилось катастрофой. Армия Юденича, дойдя до окраин Питера, мгновенно развалилась. Описание ее жалкой и трагической гибели – за рамками нашего рассказа. В январе Юденич, генерал без войск, но с остатками (и немалыми) собранных на военные нужды денежных средств, поселился под охраной нескольких офицеров в Ревеле (теперь уже Таллине), в гостинице «Коммерс».

Поздно вечером 27 января в дверь его номера постучали. Отворил дежурный офицер; в сумраке коридора темнело несколько молодцеватых фигур в военных френчах. «Письмо его высокопревосходительству». Офицер принял листок, отнес в кабинет. Надев очки, генерал от инфантерии Юденич прочитал следующий текст:

«Так как Ваше высокопревосходительство, не произведя расчета, решили оставить нас, согласно решения Временного управления делами бывшей Северо-Западной армии, приглашаетесь следовать на место Вашего временного пребывания до урегулирования расчета. Где Вы будете находиться в полной безопасности под моей охраной. Генерал-майор Булак-Балахович».

Дочитав, Юденич потянулся за револьвером, но было поздно. Разоружив охрану, Балахович и его спутники вошли в кабинет. Под их конвоем Юденич был выведен на улицу, доставлен на вокзал, где уже разводил пары´ паровоз с прицепленным к нему единственным вагоном. Через полчаса крохотный состав мчал пленного главнокомандующего в сторону Тарту.

В Таллине поднялся страшный переполох. Министры и генералы несуществующего Северо-Западного правительства кинулись в резиденции английских и французских военных представителей. По требованию интервентов эстонская полиция остановила разбойничий поезд на станции Тапа, где разветвляются пути на Нарву и Тарту. Юденич был освобожден. Впрочем, и Балаховича отпустили. Последняя авантюра красно-бело-зеленого генерала на эстонской земле закончилась неудачей. Ничего: через пару месяцев он заварит очередную кровавую кашу на границе Белоруссии и Польши. В сентябре – октябре 1920-го вместе с Савинковым совершит погромно-разбойничьи рейды на Овруч, Мозырь и Пинск, во время которых прославится такими художествами, по сравнению с коими «развешивание гирлянд» из воров и коммунистов в Пскове покажется детской шалостью. Видавший виды Савинков скажет потом на суде в Москве: «В моей борьбе с вами я был смертельно ранен душевно этим последним балаховским походом». Это – потом. А сейчас человек лет тридцати пяти, сероглазый, среднего роста, с военной выправкой, с оттопыренными ушами по сторонам незначительного лица, мчится в эшелоне из Эстонии через Лифляндию в Брест…

Идейные грабители, благородные убийцы

Одиссея капитана Энгельгардта

В начале революции политические партии, притом ведущие, открыто призывали: «Грабь награбленное!» Анархисты и левые эсеры корили Ленина и Троцкого за то, что те сдерживают революционное творчество масс: не дают грабить и убивать по вдохновению, пытаются в этом деле установить хоть какой-то порядок. Анархисты осуществляли «экспроприации», то есть попросту грабежи, в открытую, гордо и пламенно. Левые эсеры при поддержке грозных кронштадтских матросов шумно и страстно протестовали против любой попытки советской власти сдержать разбойную стихию. В армиях всевозможных красных, белых и зеленых командиров проходила школу жизни молодежь, формировалось поколение, знающее одно только право: брать чужое как свое и презирать всякую власть. Отказываться от своего удалого образа жизни, переходить