О поверьях, суевериях и предрассудках русского народа. С комментариями - Владимир Иванович Даль

– она и рассыпалась кладом, да всё старинными золотыми да крестовиками. Другой мужик этак же хотел ночью свинью выгнать из огорода и, бог весть, говорит, отколе она затесалась: тын плотный кругом, что и кошке негде пролезть, и калиточка на запоре, а хрюкает, ходит да по грядам роется. Мужик выскочил из избы, ухватил полено, шарахнул свинью вдоль по боку – она и рассыпалась кладом, да таким, что десять огородов можно купить да по десятку работников ещё на каждый. А то есть и такой клад, что ни с чем не даётся, как только по своей по доброй воле; кто знает, где он лежит, так ходят о полуночи туда да упрашивают его и кумом честят; ино раз десять побывать доведётся да потолковать с ним, поколе покажешься ему, да приглянешься, да ему угодишь; а сдастся, так твой, бери смело.

Всего этого, а может, ещё и побольше того, наслушался молодец наш, словно сыворотки нахлебался: брюхо набито, а ни вкусу, ни проку; уже ничего не слышит, не видит, кроме клада. Одно на уме, одно на языке. Человек видит свинью либо другую какую скотину, так подумает, может статься, ину пору – кого грешная дума не одолела, – подумает разве только, что вот-де, кабы она моя, так я бы её на рынок свез да продал, либо вот, кабы моя свинья, так откормил бы её к праздникам да зарезал, уж по крайности знал бы и помнил, что Бог дал праздник; так подумал бы, говорю, иной человек; а наш молодец, на котором лохмотья серой сермяги держались, как листья кочана капусты вокруг кочерыжки, не иглой да ниткой, а тем, что приросли, наш молодец всё только, как увидит свинку, то и норовит свистнуть её из-за угла поленом – не рассыплется ли кладом? А тут, глядишь, по рылу заденет её поленом, она и околела, и разделывайся да ведайся с хозяином как знаешь. Так-то не раз, бывало, отомнут нашему молодцу за проказы эти бока, что он про себя думает: хоть бы уж самому мне кладом рассыпаться, так уж был бы один конец! Сказывают, что сделал молодец наш раз как-то ещё лучше: повстречал он на чужом селе немого старика нищего, и померещилось ему, что это ходячий клад; он, подошедши, да и давай его, бедняка, колотить, а тот нем, слова не вымолвит, ревёт не своим голосом, а сказать ничего не скажет. Тут набежали ребята, схватили раба Божьего, искателя клада, валяли его часа два, словно гвардейское сукно, да ещё и затаскали было по судам да волостным правлениям, так что вышел он оттуда – еле-еле душа в заплатах держится, весь костяк наружу вылез. Кажись бы, это ли не наука ему, так нет; отдохнул да перемогся – и забыл прошлое горе и готов хоть ныне, хоть завтра опять за кладом идти. То-то забывчив на прошлую беду русский человек: и крута гора, да забывчива!

Подсиживал молодец наш и папоротниковый цвет, выжидал его, как пылинка в засуху росинку, – не дался; собирал и семитравный травник – либо не досушил, либо пересушил, а кладу не доискался; выходил и до зари по ночам подстеречь да высмотреть, на каком месте в сухих буераках черти поминки поминают, потому что слышал от старых людей, что там быть и кладу, – не доискался и чертей; искал он и разрыв- либо спрыг-травы, которую называют и железняком и от которой все запоры и затворы разлетаются и клады сами в руки даются, – так не далась ему и трава эта, бог весть отчего; словом пришлось нашему искателю хоть камень на шею да в воду, коли б шайтан его не помиловал; слушайте.

На самого Ивана Купала, когда настоящая пора бывает клады искать, молодец наш пошёл в ночи в раздумье, куда глаза глядят, и стал думать про себя уже вот что: когда б то найти мне хоть такого сатану, что, сказывают, душу берёт да чистым золотом за неё расплачивается, ах, когда б найти! – не пожалел бы душишки своей, отдал бы чёрту, хоть самому ледащему, только бы отсыпал он мне шапки две этого добра, ей, не пожалел бы душишки, ниже для последнего поганца, которого, может статься, там, на низу, и в ломаный грош не ставят, и бьют, и обделяют, и немного душишек на его долю достается.

Не успел так подумать молодец наш, как, не к ночи рассказывать, закрутился перед ним вихор столбиком, круче да круче, гуще да гуще, вспыхнуло с исподу, от земли полымя, пробежало, словно зарево, по чёрному столбу – и вышел из него, отряхиваясь, человек. На нём смурая епанча какая-то, не то хламида, алая жилетка, смушчатая высокая чёрная шапка с алым верхом, а сапоги с превысокими подборами, так что след по дороге оставался не от всей ступни, а только от каблуков подкованных, да подкованных больно хитро: душкой наперёд, а шипами назад. Молодец наш поглядел на него – обдало его, молодца-то, мурашками, однако пошёл вперёд как ни в чем не бывало. Тот пристал к нему, словно попутчик какой, идёт рядом и заговаривает. Молодец всмотрелся в него – рожа чёрная, рыло широкое, глаза навыкате, брови облезлые, борода щетинистая, уши лопастью, лоб поперёк раздвоился, да из-под шапки комли рогов выглядывают; а как стал господин попутчик кутаться в хламиду да хоронить туда морду, чтобы Герасим не так бойко вглядывался, так показались и лапы перепончатые, словно лягушачьи, да с когтями вершка в полтора. «Молчи, – подумал Герасим (а так звали нашего молодца, хоть сколько ни таились, а пришлось сказать), – молчи, – подумал он, – смекаем и мы кое-что: будем сватами, ударим по рукам».

Слово за словом – попутчик зовёт уже Герасима к себе в гости.

– И дам, – говорит, – тебе, чего хочется, добуду всё это и достану, только и ты мне прислужись, не откажи.

– Чего хочешь, – отвечает Герасим, – того и проси; я ль тебе не слуга буду, весь твой, на веки веков, только дай ты мне натешиться добром своим, чтоб был я в людях человеком, чтоб была и мне честь не хуже других; дай ты мне найти клад, укажи, где он лежит, да пособи вынуть!

– Что клад, – сказал на это попутчик, – у нас есть добра этого довольно, найдётся достаточное число-количество, не рывшись за ним далеко.

А сам тряхнул на ходу одной рукой, тряхнул другою – полны горсти золота. У нашего молодца сердце так и замерло; как увидал он это, ино вперёд попутчика забегает по тропинке, да задом ногами частит,