«Мне выпало счастье быть русским поэтом…» - Андрей Семенович Немзер

цикле с памятным (возрожденным) названием «Из стихов о царе Иване» – читатель должен был узнать в «новом» Самойлове Самойлова всегдашнего, хорошо знакомого, «сюжетно-эпического», автора цикла о Грозном (в изводе конца 1950-х), «Конца Пугачева», «Пестеля, поэта и Анны», «Струфиана»… Тот же памятливый читатель не мог не расслышать в стихотворении «За Непрядвой» голос солдата, прошедшего войну и написавшего «Осень сорок первого», «Ближние страны», «Сороковые», «Перебирая наши даты», «Полночь под Иван-Купала…». Не менее важно Самойлову было напомнить еще об одной своей ипостаси – озорника, нарушающего скучные приличия, веселого выдумщика, острослова, любителя земных радостей, легкомысленного шутника, не боящегося прослыть шутом и даже гордящегося такой репутацией. Поэтому перед зловещим циклом о вырастающей из тирании бессмысленной кровавой Смуте он помещает стихотворение о целительной силе веселого площадного искусства:

Пусть к злобе и мести взывают пророки,

Пускай кулаки воздвигают над веком,

Народу надежду дают скоморохи

И смехом его напитают, как млеком.

Воспрянут старуха с козой на аркане,

Торговые люди, стрельцы, лесорубы,

И даже боярин в брусничном кафтане.

И ангелы грянут в небесные трубы.

[320]

«Скоморохи» отсылают к откровению героя «Последних каникул»:

И Вит воскликнул: – Днесь

Я возглашаю здесь,

Что радость мне желанна

И что искусство – смесь

Небес и балагана!

Высокая потреба

И скомороший гам!..

Под небом – балаган.

Над балаганом – небо!

[П: 85]

Для новой версии принципиальна ее национальная окраска, заданная уже в первой строфе: «По русским дорогам идут скоморохи». «Скоморохи» проясняют органичность и необходимость фольклорно-игровых стилизаций при обращении к серьезным (трагическим) историческим или метаисторическим сюжетам – от «Смерти императора Максимилиана» до завершающих раздел «Убиения углицкого», где балаганный слог позволяет просто и ясно объяснить причину великих бедствий («И по всей Руси / Началась резня. // Потому что маленьких / Убивать нельзя!..» [343]), и «Самозванца». (В этой связи до́лжно вспомнить не только простонародные сцены «Бориса Годунова», но и скоморошье обрамление «Песни про царя Ивана Васильевича…».) Вместе с тем «Скоморохи» отсылают к обнадеживающим и ироничным опусам, вершащим «поэтический» раздел, и таким образом готовят финал книги – «Оду» с ее чаянием взаимообусловленного преображения поэзии и отчизны:

России нужны слова о великом,

Поскольку она велика и обильна.

Чтоб перед ее таинственным ликом

Они прозвучали свободно и сильно.

[317]

В «Оде» строки четырехиктного дольника перемежаются строками четырехстопного амфибрахия, а все окончания женские. Четырехстопным амфибрахием со сплошными женскими окончаниями написаны «Скоморохи» (тот же 1982 год, что и «Ода») и отозвавшееся в этих двух манифестах восьмистишье о горьких итогах – «Мне выпало счастье быть русским поэтом…», смысловое ядро и композиционный центр «Голосов за холмами».

По необходимости конспективный анализ состава и композиции «Голосов за холмами» позволяет указать на важнейшую особенность этой книги. Утратив в первой половине 80-х способность писать поэмы[38] и трудно переживая непривычное расхождение с излюбленным жанром, Самойлов выстраивает «Голоса за холмами» как эквивалент поэмы, единый, но полифонический (что заявлено уже названием) текст. Здесь нет не только собственно сюжета (истории, которую можно пересказать), но и сюжета лирического (хроники внутренней жизни). Организующим фактором становится игра нескольких устойчивых, но сложно варьирующихся лейтмотивов.

Обратим внимание на еще одну «формальную» особенность седьмой книги Самойлова. В «Голосах за холмами» короткие (менее 16 строк) тексты составляют 61,8 % корпуса, средние (от 16 до 30 строк) – 29 %, крупные – 9,2 %. Тенденция к росту коротких форм от книги к книге прослеживается у Самойлова довольно отчетливо, хотя и с одним неожиданным изгибом (при расчетах не учитывались поэмы и юношеские стихи, включенные в «Залив»). «Ближние страны» – 20:36,6:43,3; «Второй перевал» – 20:60:20; «Дни» – 26,3:57,3:16,4; «Волна и камень» – 44,2:38,4:17,4 (резкий скачок коротких текстов и оттеснение прежде доминировавших средних); «Весть» – 80,4:9,8:9,8 (пик коротких текстов обусловлен не только эволюцией поэта, но и форматными условиями: в книгу вошло пять (!) поэм: «Снегопад», «Цыгановы», «Старый Дон-Жуан», «Сон о Ганнибале», «Струфиан», что заставляло маневрировать на оставшемся листаже); «Залив» – 57,6:29,4:13. Здесь коротких текстов меньше, чем в «Вести» (но и меньше, чем будет в «Голосах за холмами»!). При этом «Пярнуские элегии», частью публиковавшиеся в «Вести» вразброс, сведены в цикл (аналог поэмы с «пунктирным» сюжетом – эта линия получит развитие не в мозаичных «Голосах за холмами», но в полнящейся тоской по сюжету квазипоэме «Беатриче»); крупные опусы вновь отступают. Что, как видим, продолжится и при отсутствии поэм в «Голосах за холмами». Ощутимое преобладание в этой книге лирических миниатюр, каждая из которых призвана выразить сиюминутное состояние поэта, компенсируется их прихотливой взаимосоотнесенностью. Налицо тематическая группировка с редкими, но оттого особенно резкими, якобы спонтанными сбоями, отходами в сторону, контрастные сближения «противоречащих» друг другу опусов, переклички далеко разнесенных текстов.

Повышая градус лирической откровенности, Самойлов не раз дает понять читателю, что встревожен новизной стихов, балансирующих на грани немоты (томительного бесстишья) и нервной исповедальности. Новое являет себя в контексте постоянных напоминаний о старом, возвращений к апробированным («фирменным») сюжетно-тематическим комплексам (характерный пример – отмеченное выше «переписывание» «Сороковых» в «Пушкине по радио»), жанровым экспериментам (отсылки к «Пярнуским элегиям» в пейзажных и любовных миниатюрах), излюбленным метрическим (и рифменным) ходам. Самоотрицание парадоксально утверждает верность себе. Грань между своим и чужим (которое может как оспариваться, так и приниматься) постоянно колеблется: так, в «Старом Тютчеве» можно – вполне обоснованно – расслышать автобиографическую ноту и потому счесть заголовок тактическим ходом в противоборстве с цензурой, но обилие скрытых цитат из Тютчева в других текстах «Голосов за холмами» заставляет серьезно скорректировать цензурную версию. То же относится к стихотворениям «Батюшков», которое должно рассматриваться в тесной связке с «Вечность – предположенье…», и «Северянин».

Конфликтная антитетичность, ставящая под сомнение тот или иной, иногда агрессивно сформулированный вывод, обнаруживается не только при столкновении стихотворений (одного с другим в рамках «Голосов за холмами»; с иными текстами Самойлова, как известными публике, так и хранящимися в столе, как весьма давними, так и совсем свежими; с чужими конкретными текстами и поэтическими мирами), но и внутри если не всех, то очень многих «глав» «седьмой книги стихов».

Обратив внимание на контекстуальность как структурообразующий принцип «Голосов за холмами», не до́лжно упускать из виду две иных столь же мощных тенденции. Во-первых, это уже упоминавшаяся выше «выделенность» отдельных стихотворений (их самодостаточность); во-вторых, включенность книги в большую национальную традицию.

Первая тенденция сказалась в композиции интересующего нас итогового мини-цикла, мягко уклоняющегося от хронологии как творческого, так и публикаторского процессов. Из четырех составивших смысловое единство стихотворений три были опубликованы до «Голосов за холмами»: оптимистичные (исторически корректирующие «Мне выпало счастье быть русским поэтом…», а в книге его предваряющие) «Я