Император Пограничья 17 - Евгений И. Астахов

приглушённым гудением кондиционеров. Здесь всё выглядело иначе, чем на нижних этажах: дорогой паркет вместо плитки, картины в позолоченных рамах на стенах, приглушённое освещение дизайнерских светильников. Приёмная руководства — просторная, с кожаными диванами и журнальным столиком из чёрного мрамора.

Секретарша — молодая женщина с идеальной укладкой — сидела под своим столом, обхватив колени руками и тихо подвывая от страха. При виде нас она забилась ещё глубже, закрывая голову руками.

Проигнорировав её, я зашагал к двустворчатой двери в конце коридора. Именно там находилось три, нет, четыре источника силы разной интенсивности. Один из них был чем-то особенным. Аура такой плотности, что воздух вокруг неё словно вибрировал от сдерживаемой мощи.

Я шагнул к двери и толкнул её магией. Створки распахнулись с грохотом, врезавшись в стены.

Комната совещаний была просторной и роскошной: длинный овальный гранитный стол, высокие кресла с кожаной обивкой, панорамные окна с видом на Москву, тяжёлые бархатные шторы насыщенного изумрудного цвета.

За столом, во главе, сидел седовласый мужчина лет шестидесяти — худой, жилистый, с длинным узким лицом и крючковатым носом. Седые волосы, падающие до плеч, зачёсаны назад, открывая высокий лоб. Глубоко посаженные глаза под густыми бровями. Тонкие бесцветные губы. Острый подбородок. На левой руке три перстня, на правой — два. Все в массивных золотых оправах. Он сидел прямо, руки сложены перед собой на столе. Смотрел на меня с улыбкой, которая не затрагивала глаз — холодной, оценивающей, змеиной.

Виссарион Соколовский. Согласно донесениям Коршунова, именно этот человек руководил Гильдией Целителей, хотя генеральным директором холдинга «Гиппократ», которому принадлежало здание, числился совсем другой человек — подставная фигура для отвода глаз. Соколовский тщательно избегал публичности, прятался от любого внимания, и агенту Родиона лишь чудом удалось добыть его имя и описание внешности. Впрочем, никто не знал, настоящее это имя или очередная личина.

В дальнем конце помещения сгрудилось ещё трое. Худощавый мужчина с козлиной бородкой нервно теребил пуговицу пиджака. Рядом с ним молодой человек в круглых очках лихорадочно запихивал мятые бумаги в портфель, его руки заметно дрожали. Женщина средних лет, которая явно пыталась молодиться при помощи косметики и роскошного, но строгого платья с высоким воротником, застыла у окна в шоке, прижав ладонь к груди.

Скуратова-Бельского среди них не было. Жаль. Я бы с удовольствием познакомился с человеком, который угрожал мне по магофону. То, что не так давно я беседовал именно с ним, не вызывало у меня сомнений.

— Князь Платонов, — произнёс Соколовский, откидываясь на спинку кресла. Его голос был мягким, почти бархатным. — Признаться, не ожидал вас так скоро. И так… прямолинейно.

Он произнёс последнее слово с лёгкой иронией, словно комментировал неуклюжий ход в шахматной партии.

— Это произвол! — взвизгнул худощавый с козлиной бородкой, делая шаг вперёд. — Вы понимаете, что натворили? Вооружённое нападение на офис легальной медицинской организации! Мы подадим в суд!

— На каторгу поедете! — поддержал его молодой человек в очках, на мгновение оторвавшись от своего портфеля. — За это полагается пожизненное заключение!

Женщина у окна наконец обрела голос:

— Мой брат — князь Долгоруков! Он не оставит это так! Вы подписали себе смертный приговор, Платонов!

Я проигнорировал их лай. Мой взгляд был прикован к Соколовскому, который наблюдал за происходящим с видом человека, смотрящего забавное представление. Он не испугался. Даже не напрягся. Это настораживало.

— Где дети? — спросил я.

Соколовский чуть склонил голову набок, и его змеиная улыбка стала ещё шире.

— Какие дети? — он развёл руками в жесте наигранного недоумения. — Мы медицинская организация. Занимаемся исследованиями в области целительства, производством лекарств, благотворительностью. Боюсь, вы что-то путаете, князь.

Я вытянул руку в сторону дверного проёма. Металл рамы загудел, повинуясь моей воле, и створки захлопнулись с оглушительным лязгом. Петли скрутились, намертво запечатывая выход. То же самое я проделал с окнами — стальные рамы согнулись, вдавливаясь в бетон.

Худощавый с бородкой побледнел. Молодой в очках выронил портфель, бумаги рассыпались по полу. Женщина отшатнулась от окна, её напускная храбрость испарилась.

— Вы не можете нас здесь держать! — голос худощавого дал петуха. — Это незаконное лишение свободы! Нас будут искать!

— Пусть ищут, — ответил я равнодушно. — Мне нужны ответы. Где дети, которых вы вывезли из московского приюта?

— Мы ничего не знаем ни о каких детях! — женщина прижала руки к груди. — Это какое-то чудовищное недоразумение!

Соколовский поднял ладонь, и его подельники замолчали, словно им выключили звук.

— Оставьте, Маргарита Павловна, — произнёс он устало. — Князь Платонов не из тех, кого можно запугать судебными исками.

Он встал из кресла — неторопливо, с достоинством человека, привыкшего командовать.

— Полагаю, вы здесь из-за звонка моего коллеги? Признаю, метод грубоватый. Но вы не оставили нам выбора.

— Выбора? — я усмехнулся. — Вы похищаете детей, угрожаете убивать их по три в день, и говорите о выборе?

— Мы всего лишь требуем вернуть то, что принадлежит нам, — Соколовский пожал плечами. — Документы Горчакова. И, разумеется, Дениса.

Молодой человек в очках вздрогнул при упоминании этого имени. Тот самый Семён Неклюдов, понял я, брат того недоумка с мешком на голове.

— Горчаков предпочёл смерть возвращению в ваш гадючник, — сказал я. — Это о многом говорит.

— Это говорит лишь о том, что он знал цену предательства, — Соколовский отмахнулся. — Но документы у вас, и Денис тоже. Верните их — и дети вернутся в приют целыми и невредимыми.

— Как только сработала сигнализация, вы могли сбежать, — сказал я, резко сменив тему. — Почему остались?

Соколовский улыбнулся — на этот раз почти искренне.

— Потому что вы — не обычная проблема, которую можно решить чужими руками. Вы — угроза, которую нужно оценить лично. Понять. И, если потребуется, устранить.

— Самоуверенность.

— Реализм, — поправил он мягко. — Я возглавляю Гильдию полвека. Пережил четыре покушения и три Гона, видел десяток дворцовых переворотов, гражданских войн и смут. Поверьте, я научился отличать реальные угрозы от мнимых.

Давление его ауры усилилось. Я ощутил, как она пытается продавить мою защиту, заставить тело подчиниться древним инстинктам — бежать, сдаться, признать превосходство хищника. Тысячу лет назад я научился игнорировать подобное давление. Не поддался и сейчас.

— И к какой категории вы относите меня? — спросил я.

Соколовский склонил голову набок, разглядывая меня с тем же выражением, с каким учёный изучает редкий экземпляр.

— К опасной, — признал он, — но не непреодолимой. Вы сильны, князь, этого не отнять. Но вы молоды, импульсивны, идеалистичны. — Последнее слово он произнёс с лёгким оттенком снисхождения, будто говорил о срамной болезни. — Вы врываетесь в моё здание, размахивая мечом, требуя «вернуть детей». Благородно. Романтично даже. И совершенно бессмысленно.

— Бессмысленно? — я чуть приподнял