Сельское хозяйство - Марк Теренций Варрон

о тяжеловесной клузинской «полбе» о превосходной италийской пшенице (XVIII.65 и 67). Таким образом, от II в. до н. э. и до второй половины I в. н. э. включительно мы располагаем документальными данными о том, что Италия не прекращала сеять хлеб и что виноградники и масличные сады полевого хозяйства отнюдь не вытеснили.

Рабочая сила в имении

Варрон представляет себе имение, в котором работают и свободные рабочие, π рабы. Свободных приглашают на такие работы, как сенокос, жатва, съемка винограда. Нанимаются ли они целой артелью, как мы видели это у Катона (144 — 150), или приходят и договариваются каждый сам по себе? Можно не сомневаться, что некоторые работы производились «аккордно» и артелью: хозяин «продавал» иногда таким образом мотыженье посевов (Νοn. 8.1) или сбор колосьев, оставшихся на ниве после жатвы (Варр. 1.53). Работала ли в таких случаях артель, собранная подрядчиком, как это было у Катона, или ее составляли равноправные работники, образовавшие собственное рабочее товарищество, мы сказать не можем.

О рабах Варрон говорит подробно, причем приводит выписку из Кассия относительно того, каких рабов приобретать и как с ними обращаться. Ужели опыта, который должны были завещать италийскому рабовладельцу I в. до н. э. его предки, в течение долгих веков распоряжавшиеся рабами, оказывалось мало? Или хозяину приходилось для ориентации в новой хозяйственной обстановке, когда в его ведении оказались уже не сотни, а тысячи югеров, искать совета и поддержки у карфагенских «соседей врагов»? Варрон говорит об обширных владениях — lati fundi (1.16.4), но обычная величина владений, указанная им в цифрах, это 200 югеров (III.2.15).{6} По сравнению с крестьянским клочком в югер это были, конечно, «латифундии», но для обработки такой «латифундии», по вычислениям Сазерны, хозяина опытного и не обольщавшего себя надеждой на высокую продуктивность рабского труда, требовалось всего 6-9 человек (Col. II. 12.7). До сотен, как видим, далеко, да и ни один разумный хозяин, даже в большом имении, не стал бы держать сотни людей, которых надобно кормить, поить и одевать круглый год, но которые будут полностью заняты работой только во время рабочей страды, при уборке хлеба или сена или при съемке маслин. Почему же тогда по вопросу о рабах Варрон обратился за советом к Кассию?

Мы встретим у Варрона ссылки на него еще два раза: у него списал он классификацию навоза, где разные удобрения были размещены в зависимости от их силы (1.38), и на него сослался как на автора книги, по которой Сей учился промышленному птицеводству (III.2.13). Кассий был призываем на совет в тех случаях, когда италийский хозяин чувствовал себя или вовсе неосведомленным (организация крупной птицефермы), или жадно искал подтверждения своего опыта и его обогащения (вопросы удобрения). Смелостью ли будет предположить, что в данном случае греку пришлось дать рабовладельцам-римлянам урок некоторой человечности в обращении с рабом?

Катон, как известно, весьма заботился о том, чтобы его рабы были сыты и одеты; в еще большей мере был он озабочен и хорошим содержанием своих рабочих волов. Люди, однако, задавали хозяину задачи гораздо сложнее тех, которые надо было решать, чтобы обеспечить благосостояние волов: волам было достаточно теплого помещения и корма вдоволь, людям этого мало. Самозабвенной и преданной работы одним этим не удавалось достичь; разжиганье взаимной вражды и система доносов и слежки не приносила благих результатов; Катон вынужден был признать это сам. Первый урок «угождения» рабу был дан этим жестоким хозяином: «пахарям до известной степени угождай, чтобы они охотнее ходили за волами» (5.6). Если не собственные размышления и наблюдения, то рабские восстания учили хозяина необходимости «угождать» рабам. Греки могли оказаться тут полезными советчиками; над уроками, которые Исхомах давал своей молодой жене, стоило призадуматься.

Советы Кассия сводились по существу к двум простым, но очень эффективным положениям. Для рабовладельца раб продолжал оставаться «вещью» и теоретически он мог не делать разницы между пастухом, мулом и собакой (см. II.8.1), но практически, должен был признать в рабе человека и в собственных своих выгодах создать рабу жизнь, которая хоть в какой-то степени создавала видимость сносной жизни: пусть обзаведется семьей, хотя бы и не признаваемой юридически; пусть получит овцу или свинью, которую сможет считать своей собственностью: пусть у него будет хоть некоторое подобие своего угла, своего очага. Во-вторых, пусть он хоть немного распрямится нравственно, пусть почувствует себя человеком, к которому хозяин относится с некоторой долей внимания и уважения. Нужно, чтобы у раба была «охота к работе и благожелательность к хозяину» (1.17.7). Вспомним тот уклад, который описан у Плутарха в его биографии Катона. За то столетие, которое прошло со времени Катона, италийский рабовладелец многому выучился и о многом подумал. Учителями были не только Эвн и Спартак: учила заморенная скотина, учили виноградники, усыхающие от небрежного ухода. Уроки были жестоки н вразумительны.

Следует остановиться еще на одном совете Кассия, который он повторил вслед за Платоном (Законы, 777С) и Аристотелем (Политика, VII.9): не приобретать много рабов одной и той же народности. Совет был, бесспорно, разумен и предусмотрителен, и его почтительно повторяли и переписывали, упуская из виду, что практически и в сельском хозяйстве, и в любой мастерской он и неприменим, и бессмыслен. Представим себе, что четырнадцать рабов Катона (11.1) не понимают ни слова по-латыни и принадлежат хотя бы к пяти разным племенам, из которых каждое говорит на своем языке. Что будет делать с ними вилик? Знакомство с иностранными языками отнюдь не входило в круг знаний, которые от него требовались; объяснять жестами каждому рабу, что от него требуется, — такая сценка была бы хороша для комедии, но немыслима в обстановке делового дня. Кроме того, разноязычные рабы, живя в италийской усадьбе, слыша вокруг латинский язык, общаясь с людьми, говорившими по-латыни, очень скоро должны были усвоить запас слов, вполне достаточный для сговора о бегстве или убийстве хозяина. Показательно, что Колумелла, посвятивший не одну страницу характеристике рабов, и словом не обмолвился об их составе в смысле национальности: хозяину-практику было ясно, что мир и порядок в усадьбе поддерживается рядом разумных мер, принятых хозяином, а никак не разноплеменностью рабской фамилии. Варрон, списав Кассия, тут же опроверг его совет фактом, который знал по своему знакомству с Эпиром: эпирские рабы жили семьями, и ценились они особенно дорого именно в силу того, что родственные связи делали их более верными и привязанными к одному месту. Члены семьи были между собой связаны, конечно, крепче, чем единоплеменники, и если уж думать об