Военный коммунизм. Народ и власть в революционной России - Александр Юрьевич Давыдов

в 1918 г. поторопиться с введением продовольственной диктатуры[45]. Примечательно, что в будущем жизненные пути троих злейших врагов крестьянской «буржуазии» станут повторением судеб многих «ленинских гвардейцев». Они займут высокие посты. Затем Цюрупа умрет от инфаркта, Свидерский погибнет в автомобильной катастрофе. Единственный доживший до «большого террора» Н. Брюханов будет репрессирован и после совершения побега из лагеря погибнет.

На первых порах Наркомпродом весной 1918 г. была предпринята попытка организовать так называемый товарообмен с сельскими тружениками. При этом вместо нормального рыночного обмена товаров на хлеб стал реализовываться социальный прожект: промышленные изделия планировалось передавать выполнившим норму сельским обществам, обязывавшимся распределять их поровну. Наркомпрод ожидал, что бедные и зажиточные крестьяне при этом перессорятся. Однако попытка идеологическими способами решить продовольственный вопрос привела лишь к тому, что дело затормозилось, вагоны с фабрикатами простаивали на запасных путях и расхищались местным населением.

В. И. Ленин беспокоился по поводу недостаточной революционности партийной политики. Об этом он вспоминал в марте 1919 г.: «В октябре 1917 года… была революция буржуазная, поскольку классовая борьба в деревне еще не развернулась». К середине 1918 г. он решил окончательно отказаться от всяких полумер и перейти к строительству настоящего социализма в деревне. Вот его слова: «Только летом 1918 г. началась настоящая пролетарская революция в деревне. Если бы мы не сумели поднять эту революцию, работа наша была бы неполна»[46].

Тогда власть пошла на осуществление основного плана действий по решительному преобразованию отечественной деревни. Была введена продовольственная диктатура, которая обострила социальный конфликт. Она декларировалась двумя декретами. Определяющий — Декрет ВЦИК и СНК от 13 мая 1918 г. — о чрезвычайных полномочиях народного комиссара по продовольствию; пугая самыми жесткими репрессивными мерами и поощряя доносительство, власть потребовала сдать хлеб государству. Декрет был выдержан в духе народнической, демагогической традиции, обличавшей зловредных мироедов, «Колупаевых и разуваевых» (у М. Салтыкова-Щедрина символизировавших кулачество). Говорилось: «Сытая и обеспеченная, скопившая огромные суммы денег, вырученных за годы войны, деревенская буржуазия остается упорно глухой и безучастной к стонам голодающих рабочих и крестьянской бедноты, не вывозит хлеб к ссыпным пунктам»; отсюда следовало, что для ее подавления всю власть в деревне надо как можно скорее передать бюрократам из большевистского Народного комиссариата продовольствия и отстранить от принятия решений крестьянские советы. Предполагалось отнимать у крестьян «излишки», оставляя им самый необходимый минимум. Антисоветская направленность декретировавшихся мероприятий выражалась в переходе полномочий местных (избранных крестьянами) законных органов власти к структурам Народного комиссариата продовольствия — одного из ведущих большевистских ведомств.

Для «выкачивания» хлеба создавалась 80-тысячная Продовольственная армия, другие реквизиционные подразделения[47]. Кроме того, важную роль играли формировавшиеся большевизированными профсоюзами на предприятиях продотряды из рабочих и служащих, получавших винтовки и военное обмундирование. Сохраняя за собой прежние места работы и заработок, они отправлялись в длительные командировки в Саратовскую, Тамбовскую и Симбирскую губернии. В относившемся к сентябрю 1918 г. отчете Петроградской Центральной контрольной комиссии, сформировавшей 69 указанных подразделений численностью в 7355 чел., читаем: «Посредством организованных продотрядов, включив туда опытных товарищей, повести борьбу в деревне с кулачеством и буржуазией и помочь беднякам деревни организовывать комитеты бедноты, тем самым прокладывая путь социализму в деревне»[48]. Думается, некорректностью отличалась постановка задач перед «продотрядовцами»: в русской деревне не обнаруживалось существенных предпосылок для социального раскола. Получается, что отряды были обречены на широкое применение насилия. Неслучайно комиссар В. А. Антонов-Овсеенко называл их «военно-наездническими бандами»[49].

Ленинцы не могли не осознавать авантюристичности кампании по отправке в села вооруженных и мало контролировавшихся центром группировок для отъема у граждан их собственности. Получается, что государство передавало свое исключительное право на насилие части народа. В то же время революционеры-утописты не сомневались в чудодейственных свойствах классового сознания, которое должно было стать панацеей от всех пороков. Они серьезно просчитались. В частности, председатель исполкома советов Новгородской губернии В. Н. Мещеряков сообщал в Наркомпрод о многочисленных фактах произвола и беззаконий со стороны продотрядовцев, о присущих им «грубости, незаконных требованиях продовольствия для себя», «о конфискации скота и демонстративном его съедании на месте». Автор приходил к общему выводу о том, что «эти отряды совершенно не соответствовали своему назначению, они восстановили против советской власти все те деревни, где побывали»[50].

Вместе с тем наибольшее значение для обитателей деревень имел принятый ВЦИК 11 июня 1918 г. декрет, еще более радикально изменивший всю систему взаимоотношений государства и сельских тружеников. На его основании развернулось создание комитетов бедноты. Военные подразделения сельских люмпенов, а также вооруженные отряды рабочих с помощью местных доносчиков конфисковывали незначительные (много находить не удавалось или их просто не было) излишки зерна у крестьян. Речь идет о по-настоящему масштабной авантюре.

Комбеды —

«коммунистические хунвэйбины»

Образованные во второй половине 1918 г. в российской провинции десятки тысяч чрезвычайных организаций — комитетов бедноты — до сих пор в литературе иногда именуют «классовыми организациями деревенской бедноты», которые «при активном участии… городских рабочих» сумели преодолеть продовольственный кризис[51]. Нельзя согласиться ни с одним из этих положений: комбеды в большинстве случаев не являлись органами трудовой бедноты; взаимодействие их с городскими реквизиционными структурами отнюдь не представляется выражением союза рабочих и крестьян. А добывание ценой огромных жертв в 1918 г. продовольствия, достаточного лишь для скудного пропитания нескольких сот тысяч агентов большевистского государства, отнюдь не может рассматриваться как выход из голодного тупика. Опять, как и в случае с комбедами, вопреки закону, нравственности и здравому смыслу, новое государство передало социально близкой группе населения свои права по применению насилия. Метафорически изъясняясь, можно рассуждать о чистоте проведенного с сер. 1918 г. ленинцами эксперимента по насаждению социализма. Комбеды — это феномен, достойный самого пристального внимания.

В конце концов большевистская элита устроила охватившую всю советскую территорию систему лояльных и полновластных политических организаций — комитетов деревенской бедноты. Такую акцию следует причислить к антисоветским мерам, ибо во многих случаях законно избранные органы местной власти насильственно упразднялись. Это была и контрреволюционная акция, ибо революция представляет собой метод раскрепощения и эмансипации народа от необоснованных ограничений; комбеды же поставили крест на крестьянском политическом творчестве, выразившемся в первые месяцы 1918 г. в свободном избрании сельскими тружениками своей власти. Комбеды обрушились на важнейший атрибут крестьянского социума — деревенскую торговлю, упразднение которой было их целью и в то же время обессмысливало расширение сельчанами своего хозяйства. Крестьяне начинали усваивать правило: особенно усердствовать вряд ли стоит, поскольку запрещалось распоряжаться продуктом своего труда.

Отыскивая исторический аналог, современный исследователь И. А. Чуканов приходит к выводу о том, что комитеты деревенской бедноты выполняли функции «коммунистических хунвэйбинов». Он отмечает: «Мао Цзэ Дун в годы «культурной революции» в Китае