В остальное время - Сергей Викторович Штерн

тебя каждое

утро с ложечки, я бы следил за

тем, чтобы в горе

никогда

ты не угодила, и я бы не спал,

пока ты спишь,

чтобы видеть

всегда, как просыпаешься, и

потом не спал бы,

боясь

упустить не спящую тебя. Увы,

не со мной

засыпаешь

и просыпаешься тоже с другим

или одна. И я бы то,

я бы это, да,

но счастье наше – пыль на книжках,

а горе наше – дождь ночью.

«Надевай куртку…»

Надевай куртку,

пойдем прогуляемся,

сухая осень,

прозрачный

воздух, черные ветки,

мало машин,

выходной.

Расскажи не торопясь

обо всем, что

приключилось,

с чего хочешь, с того

и начинай, я

не стану

надоедать советами,

обещаю, просто

буду слушать,

и все, как черные ветки

в прозрачном

воздухе

слушают бормотание

сухой осени.

Машин

мало, выходной, и хорошо

слышно. Начинай

с чего хочешь,

обо всем, что приключилось.

Не торопясь.

«Проезжали станцию…»

Проезжали станцию

с уморительным названием,

ты хохотала, я улыбался.

Проезжали лес

из высохших сосен,

ты вздыхала, я улыбался.

Проезжали указатель

с тысячью километров,

ты спала, я улыбался.

Проезжали туман

и я включил фары,

ты щурилась, я улыбался.

Проезжали Томилино,

Жуковский и переезд,

ты улыбалась, я тебя любил.

«Шансов у…»

Шансов у

него не было с ней никаких, он

столько всего не мог

бывшей простить,

а она столько всего прощала Бетховену,

и параллельности

их пересечься

не могли, даже если бы за это взялся

сам Лобачевский, но

отсутствия

шансов достаточно было для того,

чтобы его жизнь

навсегда

изменилась. Она относилась к тем

женщинам, которые до

отказа дают

больше, чем другие после согласия.

Выходит, ему с ней повезло.

«Верить мне…»

Верить мне –

безумие, и ее

фантастическая грудь

не делает

ее глупой – она

не верит мне. Она

права и

предсказуема в этом,

быть женщиной еще не

значит любить

ошибки. Только каждый

раз, когда,

нуждаясь

в ее груди, как

маленький ребенок,

я спрашиваю,

верит ли она мне, она

говорит – верю.

«Который день…»

Который день

тени мои

скачут вокруг тебя,

хватают за

мятые рукава белой

рубашки,

просовывают

пальцы под застежку

лифчика и

подглядывают

за тобой, когда

ты остаешься одна.

Бесплотные

соглядатаи, всадники

упертой грусти. Ни

стыда, ни

смущения у них. Редко,

очень редко,

ты ловишь

их с поличным: странный

шепот без губ, тепло

посреди

заснеженного переулка,

прикосновение,

за которым

не поспеть. Мои верные

отважные тени

держат эту

глупую осаду, надеясь

на голод

обитателей твоей

крепости. Безумные,

безумные тени.

«Займись тем…»

Займись тем,

что у тебя получается – звяканьем

браслетов по ночам,

ясновидением,

исполнением прелюдий из хорошо

темперированного и

электронной

сигаретой, оставь мне думать о том,

как произошло

произошедшее и

как именно происходит то, что сейчас

происходит, и даже,

если речь

зайдет о том, что дальше произойдет,

тем же самым

занимайся –

браслетами звякай, прорицай, играй

прелюдии, находи

тайные знаки

и т. д. Не позволяй втянуть себя в то,

в чем ничего не смыслишь.

«Назови свою…»

Назови свою

цену, и поговорим. Но не

думай, что я на цене

помешан –

вовсе нет, даже если и

звучит именно так.

Год с лишним

она ждала простых слов

«я люблю тебя»,

которых я

тщательно избегал, и они

выросли в цене,

а когда одной

ночью, поднимая одеяло

с пола, все равно

сказал «я люблю тебя» –

потом не смог уснуть от жадности,

будто продешевил.

«Спрячься…»

Спрячься,

покажись, спрячься опять.

Хитрый нос,

наивные глаза,

коленки девочки, плечи

женщины, пальцы

богини, и

пахнет маком твой живот,

и оторваться

от тебя нельзя,

стоит один только раз

прилепиться.

Спрячься,

покажись, спрячься опять.

Теплое одеяло,

зимнее солнце,

растерянное счастье, и

пахнет жасмином

твоя шея,

и ты забрала себе обе

подушки. За окном

холод,