В остальное время - Сергей Викторович Штерн

а здесь – ты,

и как в это поверить? Спрячься,

покажись, спрячься опять.

«Твой…»

Твой

ангел-хранитель похож на тренера

по аэробике, на таких

нет необходимости

полагаться, потому что в голову не

придет попасть в

ситуацию,

требующую его участия. То ли дело

мой ангел-хранитель –

пьющий двоечник

в трениках, где-то пропадающий, вечно

не там, где нужен –

на него

полагаться нельзя, но полагаться

приходится, потому что

в ситуации,

в которые я попадаю, тебе в голову

не придет попасть,

и он успевает

выручить, запыхавшись, в последний

момент, словно в кино.

Твой ангел-хранитель

симпатичнее моего, но у моего, в отличие

от твоего, есть работа.

«Спалились…»

Спалились

мы с тобой, со всеми зряшными

предосторожностями,

со всеми

хитростями, обманами, со всей

маскировкой, и хуже

того –

мы последними узнали о том, что

спалились,

оказывается,

целый год про нас знали, все

всё знали

целый год,

представляешь? Да, я смеюсь

вторые сутки, да,

веду себя

совсем не серьезно, но пойми –

исправлять тут нечего,

я намерен любить

тебя еще больше, а так спалиться

раз в жизни выпадает.

«Вернее буду…»

Вернее буду,

чем пчелы вереску

лилово-розовому, ближе

к тебе, чем

хлопок застиранной

давешней твоей майки, и

горячее песка

дымного белого под

пятками твоими бегущими

навстречу медузной

волне. Обман

и ошибка – не мои

сильные стороны,

у меня легкая рука,

и мякоть

покорного будущего

плачет от радости

внутри

моего кулака. Буду

рядом – возможно, все

остальное не

важно. Только

представь себе – всегда

буду рядом.

«Зачем…»

Зачем

печалиться, зачем печалью

делиться и потом

доли

требовать в чужой печали? Лучше

расскажи мне

про своих

любовников, подробно про

каждого из них,

с именами и

обстоятельствами, обещаю

не перебивать и

не смеяться,

а дослушав, могу рассказать

тебе про своих,

если, конечно,

ты не уснешь к этому времени.

Впрочем, истории

о чужих

любовниках – лучшее лекарство

от бессонницы,

и зачем

печалиться, и зачем печалью

делиться, если

можешь заснуть

наконец, слушая мой рассказ?

Ни к чему тебе доля в моей печали.

Как это будет

Поначалу будет, конечно, скучно –

у тебя характер свой и привычки.

Говорить будет не о чем. Выпивать

по вечерам придется украдкой.

Мы уже не молоды, ругань выйдет

вялой, бормотание прилива словно.

Секс. Да, секс. Но не слишком

часто, и не всегда тебе хотеться будет.

А, родственники, твоя маленькая

дочь, прекрасная и не от меня –

придется сдерживаться и придется

с тем мириться, что они здесь, рядом.

Дни станут бежать еще быстрее, и я

тоже – кто знает? – начну бегать по утрам.

Скучно будет долго. Возможно,

в общем-то, до конца – этого не исключить.

Пройдет время. Много времени уйдет, пока

я пойму, что наконец-то стал счастлив.

«Не бойся…»

Не бойся,

маленькие очень живучи, у них не

кости, а хрящи.

Не бойся,

подросток переживет все, у них не

судьба, а пробы.

Не бойся,

юноши гнутся, но не ломаются, у них

страсти вместо горестей.

Не бойся,

он стал молодым и сильным, у него

будущего больше, чем

прошлого.

И не плачь, он не станет взрослым

раньше, чем мы состаримся.

Да, взрослые уязвимы,

одиноки, подвержены случайностям –

но не больше, чем были мы.

«Даже не знаю…»

Даже не знаю,

на «ты» мы, или на «вы», впрочем,

какая разница, если

пишешь о той,

кто не любит, чтобы о ней

разговаривали? Мы

с твоей (или с вашей)

сестрой сидим на диване, мы

обожрались черешни

и кладем

косточки на стеклянный столик,

а в окне первый

летний закат,

первый теплый вечер, у нас

с твоей (или с вашей)

сестрой первая

доверчивость, я советую ей

бросить прошлые

несчастья, чтобы

с улыбкой встретить несчастья

предстоящие, и

рассказываю ей

о демонах, о звездах и о любви.

Я хотя бы не знаю,

на «ты» мы, или на «вы»,

остального я не могу не знать,

впрочем, то,

что с нами

не произошло, обычно лучшее из

того, что происходит

с нами, и мои

чувства к тебе (или к вам) чисты,

как обглоданная черешневая косточка.