Люди с чистой совестью - Пётр Петрович Вершигора

от Прилук. Через несколько дней после зачисления в роту я узнал, что рота резерва, так же как и часть штаба Юго-Западного фронта, находится в окружении. Немцы сбросили десант в то время, когда мы были на пути в город Лубны. С десантом шел бой, но в городе началась паника. Я поймал бежавшую оседланную лошадь, мой товарищ — вторую. Мы свернули с главной дороги и переулками выехали к машинно-тракторной станции, расположенной в двух километрах от города. Затем доскакали до переезда железной дороги, которую ожесточенно бомбили «юнкерсы». Под вечер мы опять вернулись в город: путь назад тоже был отрезан.

Жители сидели в подвалах, не у кого было расспросить, есть ли немцы в городе или нет. Мы ехали шагом по тротуару. Подковы лошадей звонко стучали по каменным плитам. Доехав до конца улицы, выходившей на площадь, мы остановились и увидели немецкие танки. Они расположились на ночевку в центре площади. Мы постояли несколько минут, наблюдая за ними. Затем в небо взвилась ракета, и наши лошади вскачь понеслись обратно.

Начались наши скитания в окружении.

Со стороны Оржицы, маленького местечка, памятного многим, кто воевал на Украине в 1941 году, шли толпы командиров, красноармейцев, иногда целыми колоннами в сторону Лубен, уже занятых немцами. Со стороны Лубен на Оржицу тянулись другие толпы, неслись машины в обратную сторону.

Окруженцы — солдаты, офицеры — давали в руки противника более страшное оружие, чем автоматы, пулеметы и танки, — время.

И мне кажется, что в этот период войны я приобрел одно важное качество командира — умение скептически относиться к любой обстановке, в которую тебя поставит судьба. Может быть, в этом помогла мне моя профессия, воспитывающая либо пустомелей-анекдотчиков, либо толковых людей, умеющих критически относиться не только к самим себе, но и к своему делу.

Для себя я сделал вывод: из окружения нужно выходить быстро или не выходить совсем. В первый день выхода из окружения мне и моему товарищу помогли лошади, которые вынесли нас на пятьдесят-шестьдесят километров вперед. Затем на дороге стала проклятая глубокая речушка Сула, в нее никак не хотели входить кони. Это была болотистая речка с крутыми берегами и тихой, но зловещей водой. За ней — покинутые пустынные села, а за ними — либо плен, либо смерть. Через Сулу был мост, но его разбомбили "юнкерсы". Я сидел на усталом коне и думал: «Направо пойдешь — голову потеряешь, налево пойдешь — честь потеряешь, прямо пойдешь — коня потеряешь... — и выбрал последнее.

Пожав руку украинскому колхознику, у которого только что сытно пообедал, я крикнул: «Хозяйнуй, Иване!» — и отдал ему коня.

Иван потянул лошадь к сараю, на ходу стаскивая с нее седло.

С другого конца в село входили немецкие танки...

Скоро стемнело, и мы, без приключений переправившись на лодке через реку, ушли на станцию Сенча. В небо взвивались ракеты разных цветов. Некоторые подолгу висели в воздухе, приводя меня в искреннее изумление. Ползком перебравшись через железную дорогу, мы приближались к селу Клюшниковка. Мы — это я, мой товарищ и еще семь красноармейцев, приставших к нам перед вечером. Двое из них были шоферы, один — из авиадесантной бригады, а остальные не известного мне рода войск. На семь человек приходились две русские винтовки, одна польская и две немецкие гранаты-колотушки.

В Клюшниковку мы вошли огородами. Крайняя хата оказалась пустой, и дверь в нее была открыта. Во второй никто не откликался, из третьей на наш стук вышла женщина.

— Ой, сыночки, да куды ж вы идете? В селе немцев видимо-невидимо...

— А сколько их? — спросил я.

— Танкив буде до десяти, а мотоциклистов бильше ста...

— А куда же нам итти? — допытывался я.

— Да идить, мабуть, на Гадячский шлях. Може, и пробьетесь. Там вчера наши проходили...

Гадячский шлях... Уже свернув к огородам, шагая мимо подсолнухов, мертво стоявших у проселочной дороги, я все вспоминал: «Гадячский шлях, Гадячский шлях... Где я раньше о нем слыхал?..» — и так и не мог вспомнить. Но знаю, что по этим путям ходили наши предки-запорожцы, здесь шли полки Богдана Хмельницкого...

Мы уже подходили к шляху и вышли бы прямо на него, но в это время впереди заворчал мотор немецкого танка. Мы шарахнулись в подсолнухи. Танк прошел по дороге, затем осветил поле и себя серией ракет, развернулся, пустил несколько очередей из пулемета, люк закрылся, и танкист, видимо, заснул на полчаса, чтобы потом снова продемонстрировать нам видимость окружения.

Пробравшись во время такой паузы через шлях, мы очутились в открытом поле среди кучек соломы, оставленных комбайном, который всего несколько дней назад обрабатывал это поле.

Здесь мы увидели, что многие кучки шевелятся. Остановившись около одной из них, услышали шопот. Из-под соломы выползли несколько человек и сообщили нам, что итти некуда — всюду немцы, мы в окружении. Многие из этих людей были с «кубарями», некоторые со «шпалами», и мне было страшно обидно... Как эти военные люди смеют думать, что фактор времени, о котором нам столько говорили в школах, — некая отвлеченная вещь: вот сейчас они снова отдавали его в руки противника... Проходя дальше, мы, действительно, увидели по ракетам, что кругом немцы. Изучив последовательность появления ракет и, выбрав момент между двумя выстрелами, мы вышли на линию ракет, ползком пробираясь по высокому жнивью и замирая перед очередным хлопком, переползли эту линию и вскоре очутились вне ее. Очевидно, так должен был бы поступить волк, если бы он имел человеческий разум, когда на охоте его окружают красными флажками.

Но почему это волчье недомыслие появилось у наших людей, убоявшихся ракет, — мне непонятно и до сих пор.

Убедившись, что линия светящихся ракет пройдена без труда, осмелев, мы пошли, под прикрытием копен, обратно и... увидели одного единственного немца. Он сидел на высокой копне и через каждые три-четыре минуты швырял в небо ракеты, а когда они гасли, он хватался за живот и ржал.

Мне кажется, он видел, как шевелились копны, и ему доставляло большое удовольствие пугать сотни вооруженных людей одной единственной ракетницей. Справа от него была куча выстреленных гильз, слева — куча готовых ракет.

Мы подкрались к нему, кто-то из бойцов сбросил тонкий ремень-очкур, и мы сообща задушили немца, получив от этого не меньшее удовольствие, чем он сам, когда он ржал над нами. Затем, прибавив шаг, мы до рассвета проделали десяток-другой километров, держась все время вблизи Гадячского шляха.

Рассвет застал нас возле небольшой деревушки, искалеченной