Выбор решения - Иосиф Бенефатьевич Левицкий

чтобы сделать нелестные выводы. Однако Купченков не думал меня щадить. Он продолжал нанизывать, словно бумаги на острый стержень, мои погрешности. К тому же погрешностями их можно было назвать условно. Они означали гораздо больше. Неправильно отлитую деталь можно исправить. Но как исправить незаслуженно нанесенную травму человеку?　

Те месяцы, что Грабовский безвинно пробыл в заключении, пусть даже в некотором роде и по своей прихоти, ему уже ничем нельзя было возместить. Воспоминания о неволе еще долго будут его тревожить. Хотя формально как будто все в порядке — судебная ошибка исправлена.　

Я не мог довольствоваться этой формальностью, да и все, кто был на совещании, рассуждали таким же образом. К нам, судьям, предъявляются жесткие требования — не делать ошибок. Ради этого изучили мою работу и сейчас обсуждают меня в кабинете Подопригоры.　

Купченков считал, что в основном я справляюсь со своими обязанностями. Он не отклонился от общего штампа. Так часто пишут в официальных бумагах, говорят ораторы. Приемлемая и обтекаемая форма. Мне оставалось встать и, склонив, повинную голову, глухо произнести: «Недостатки в работе признаю и приму меры, чтобы в дальнейшем их не допускать». Я не стал придерживаться линии, предложенной проверяющим, и сказал:　

— И в основе и кругом у меня неладно. Я имею достаточный опыт работы, чтобы не допускать ошибок и особенно таких явных и грубых, как по делу Грабовского…　

Не слишком ли я щедр на обещания? Предвидеть то, что может случиться, порою очень трудно. У меня будут дела, и все они разные, не похожие одно на другое, как и люди, на которых они заведены. Однако скидок на трудности делать не приходится. Они просто неуместны там, где речь идет о справедливости и законности.　

Калина, выступивший после меня, вспомнил о деле Грабовского.　

— Товарищ Осокин ставил вопрос об отмене приговора в отношении Грабовского, — сказал он. — Но я, как председательствующий, не придал этому должного значения, в итоге — досадная ошибка…　

Калина говорил медленно и долго, но смысл его выступления сводился к общеизвестным истинам, что надо лучше изучать дела, не отставать от судебной практики и строго придерживаться закона.　

Клара Матвеевна выступать воздержалась. Уже после совещания она мне призналась, что совершенно не помнит дела Грабовского. Ей можно было верить. Я тоже не помнил дел, которые она докладывала в тот день. Это наша беда — торопимся там, где надо остановиться и хорошенько поразмыслить. Под определением судебной коллегии ставят свои разные подписи три судьи, но ответственность у них — одинаковая.　

* * *　

На выходной день я уезжал в Терновск. Приятно было очутиться в просторной светлой квартире, где все дышало чистотой и уютом. Мне даже не верилось, что я уже не в шумном общежитии, а дома. Полина была ласкова и предупредительна. Она кормила меня украинским золотистым борщом, отбивными с жареной картошкой и густым темно-вишневым киселем — всем тем, что я любил. И не хотелось никуда уезжать. Так и жил бы здесь, ходил на работу, а вечером возвращался домой. И чего только понесло меня в большой город, где много проблем — и служебных и личных? Я расслаблялся, хандрил. Это замечала Полина. Она незаметно подкрадывалась ко мне сзади и, как в прежние времена, когда неожиданно приезжала из института, закрывала мои глаза маленькими теплыми руками. Хорошо быть вместе!　

Я тешил себя мыслью, что ждать осталось недолго — не сегодня-завтра квартира будет: необходимые документы были направлены в исполком горсовета. Незадолго до отъезда я сказал об этом Полине. Но в ее глазах не увидел радости.　

— Квартира — как наша? — спросила она..　

— Пока неизвестно. Но сейчас строят только малогабаритные… Главное то, что мы будем, наконец, вместе.　

— Мы и так не врозь. Ты вот приехал, и мы вдвоем.　

— Полина! — воскликнул я. — Ты рассуждаешь несерьезно!　

— Менять эту квартиру на какую-то маломерку, где и повернуться-то, как следует, негде, я не намерена.　

— Странные слова ты говоришь.　

— Ничего странного. В Терновске у меня хорошая должность, и получаю я, между прочим, больше, чем ты.　

— Найдем другую работу.　

— Какую?.. В Углеграде экономистов и разных плановиков хватает.　

Мы толковали долго, но так ни до чего и не договорились. У Полины были свои планы. Она собиралась пригласить к себе мать, которая вышла на пенсию и живет в деревне одна. Я не возражал, чтобы Клавдия Ивановна поселилась у нас.　

— В твоей маломерке? — фыркнула Полина. — Это же смешно…　

Конечно, квартира в Терновске была роскошная: большая прихожая, просторная кухня, две раздельные комнаты, паркетный пол, и над всем этим высокий потолок, много воздуха, а во дворе небольшой хорошо ухоженный сад. И все-таки нельзя быть рабом квартиры, считал я. Говорят же, что с милым и в шалаше рай. Или, может быть, это не про нас сказано? И для Полины я уже никакой не милый, а просто муж, который хочет и то и это и не дает спокойно жить в благоустроенной квартире.　

Ловец юных душ

Я долго не мог уснуть после приговора, трудного и волнительного, — это часто со мной бывает. В этот раз маячила, будто в тумане, потерпевшая. У нее на голове траурная косынка, повязанная на пышные золотистые волосы, а в синих глазах, обращенных ко мне, слезы… Идут же возникает тоскливая фигура убийцы ее матери. Бывшие муж и жена спорят и оскорбляют друг друга и мешают мне сосредоточиться. Я хочу мысленно перенестись в Терновск, на залитые солнцем улицы, на одной из которых, среди зелени акаций, стоит большой пятиэтажный дом. Там Полина. Как будто тот самый подъезд, но не могу отыскать дверь, обитую дерматином. Поток света бьет в глаза, я шарахаюсь в сторону, и вдруг оглушительный грохот прижимает меня к чему-то мягкому и податливому. Сон отлетает, но все еще не могу понять, что случилось. Свет и в самом деле ослепляет, и я начинаю понимать, что под потолком горит двухсотсвечовая лампа, которую я вкрутил вчера. Около тумбочки кто-то бормочет.　

— Сеня, это ты?　

— Чайник смахнул в потемках, — бурчал Оберемченко. У него заплетался язык. «Неужели опять пьян?» — удивился я.　

— Утром разберемся, что к чему, ложись спать.　

— Лужа воды, а тряпки нет, — и он выругался.　

— Перестань, Сеня!　

Оберемченко вытянулся во весь рост, сделал шаг кмоей кровати.　

— Ничего тут не найду…　

— Что случилось, Сеня?　

— Да говорю ж вам, чайник…　

— Ладно, ложись. И побыстрее!　

Он послушался, молча разделся и лег спать. Когда я проснулся утром, Сени уже не было, его кровать аккуратно заправлена. Против обыкновения,