Истории убийц и насильников. Основано на реальной практике адвоката – ведущего подкаста CrimeCast - Михаил Владимирович Давыдов

Яна кивает. Вечером – обратно в автозак. Теперь – СИЗО.

Камера № 0. Так называемая «нулевка». 4 на 3 метра. Обшарпанные стены. Нет даже иллюзии уюта. В полу вмонтирована железная воронка.

– Это «теща», – шепчет Лена. – Типа всегда рядом и всегда воняет.

Яна смотрит на унитаз без стенок. Он пахнет так, будто здесь умерло что-то большое. И медленно разлагалось.

Кровати – железные. Лавки – шершавое дерево. Крысы – не редкость, а рутина.

Они легли на лавки. Без подушки. Без одеяла. В одежде.

Яна смотрит в потолок. А он смотрит в нее.

06

Проснулась Яна не от света – от вони.

Туалет выдыхал аромат, от которого хотелось покинуть собственное тело. Невыносимо душно, как в заброшенной бойлерной, где никто не проветривал с дня рождения Боба Марли.

К обеду пришли оформлять.

– На выход!

Звучало как «на расстрел».

Сначала – отпечатки. Холодный металлический валик, пальцы прижимают к бумаге.

Потом – фото с табличкой. Табличка тяжелая. На ней – ее фамилия, как клеймо.

– Покажи татуировки, – говорит мужчина с папкой.

Яна закатывает рукава, поворачивается спиной, поднимает волосы. Он фотографирует молча. Даже не спрашивает, что они значат. И неважно.

– Все, – говорит. – Сиди. Жди.

Опер пришел ближе к вечеру. Молодой. Лет тридцать. Взгляд внимательный, но спокойный. Не давящий.

– Как самочувствие? – спрашивает. – А то ты на допросе выглядела как призрак.

Яна пожимает плечами. Молчит. Он вздыхает.

– Траву-то зачем? – спрашивает не как представитель закона, а как знакомый.

– По любви, – отвечает она.

Он не смеется. Просто кивает.

– Бывает и так.

На этом все. Ни давления. Ни торга.

Просто будничный абсурд. Как будто они обсуждали ипотеку.

После ужина – перевод. Охранник открывает дверь, кивает:

– Собирайтесь.

Она и Лена идут по коридору. Ключи лязгают. За дверью – другая реальность.

Титаник. Новый корпус. Высокие потолки, свежая побелка. По сравнению с другим корпусом – отель.

Камера № 103. Двухместная. Чистая. Холодная. Одна шконка, одна раковина. Вода холодная, но есть.

Им выдают новое постельное, мыло, зубную пасту. Кружку – одну на двоих. Ложки нет. Лена ест хлеб. Яна – ничего не ест, организм не принимает. Ее тошнит – не от еды, а от обстоятельств.

Это – не дом. Но уже и не ад. Это нейтральная зона, где начинается привыкание.

В камере тихо. Лена говорит мало. Яна – еще меньше.

Ночью она лежит на верхней шконке, смотрит в потолок и считает вдохи.

На 50-м засыпает. Впервые – засыпает. Не проваливается, не отрубается, а именно – засыпает.

И в этот миг, между сном и страхом, в голове звучит тихо: «Ты справишься. Но станешь другой».

07

Проснулась рано. Еще до проверки.

Лена тихо дышала на нижней шконке, сжавшись в клубок. В камере было сыро, но чисто. Пахло тряпкой и железом.

103-ая камера не давила. Не страшила. Не воняла, как нулевка, которая, как оказалось, была… Прослойкой. Временной.

Она даже умылась. Холодной водой из крана. Без мыла – оно уже закончилось. Вздрогнула. Схватилась за подоконник. Посмотрела на решетку – и снова вспомнила, что не дома.

Потом – завтрак. Галеты, чай. Яна отодвинула в сторону.

– Все еще не ешь? – спросила Лена.

– Пытаюсь, но не могу.

– Сегодня переведут, – сказала Лена. Спокойно. Как будто о смене погоды. – Здесь только одну ночь держат.

После обеда – движение.

– В 107-ую, собирайтесь! – голос за дверью. Цербер молодой, раздраженный.

Сумку собирали молча. Вещей немного: сменка, туалетные принадлежности, сухие продукты. Все в пакете, на котором оторвана ручка – нужно нести, держа за узел.

Коридор пах кислотой и куревом. Где-то в другой камере орали. Били по дверям. Кто-то матерился.

Яна шла по коридору и не смотрела по сторонам. Лена – наоборот, с интересом, будто шла по рынку.

– Там Ксения, – кивнула в сторону одной двери. – Не смотри. Бешеная.

107-ая камера.

Уже трехместная. На входе – запах дешевой помады и старой одежды. В углу – женщина. Смотрит на них как собака, которую побили.

– Здрасьте, – сказала Лена. Без улыбки.

– Приветики, девочки, – пропела та, с растянутой интонацией.

– Это Настя, – сказал цербер. – Не жалуйтесь. Она у нас… своеобразная.

Дверь закрылась.

Настя начала говорить через пару минут. Сразу. Без перерыва. О детстве. О побоях. О том, как ее мать продавала за бутылку. Как ее воровали цыгане. Как она убила собаку. Потом – опять мать. Потом – лагерь. Потом – улица.

Яна сначала слушала, потом отключилась.

Села на шконку, достала беруши. Вставила.

Настя продолжала трындеть. Сама с собой. Или с кем-то в голове. Смех был у нее резкий, сухой.

Лена делала вид, что ей все равно.

Яна смотрела в одну точку. Угол, где плитка сходилась с краской. Там была трещина, похожая на молнию. Она цеплялась за нее как за спасательный крюк.

«Вот ты и в тюрьме, – подумала она. – По-настоящему».

К ночи Настя притихла. Устала. Улеглась. Лежала, глядя в потолок, шептала.

Лена – уже спала. Крепко, как будто на воле.

Яна – лежала с открытыми глазами. На пятый день она перестала думать, что это временно.

08

Прошла неделя.

Каждый день тянулся как сырой ремень – вязкий, бесконечный, с привкусом ржавчины.

Через пару дней Яну с Леной перевели в камеру 132. Там стало легче. Все еще неуютно – но легче.

Там было чисто. Белые стены, две шконки, зеркало над раковиной. Сокамерницы – Алина и Оксана – не были сумасшедшими. Не орали. Не лезли в душу. Просто выживали.

Алина встретила Яну по-человечески. Налила ей чаю, показала, где что лежит. Рассказала про внутренний распорядок. Научила правилам выживания. Сказала главное:

– Ни с кем не разговаривай про свое дело. Ни с кем. Даже со мной.

И Яна не разговаривала. Просто плыла по течению. Как груз без адреса.

Ела с трудом. Спала кусками. Смотрела в потолок.

В какой-то момент перестала верить, что все это закончится. Даже не то чтобы отчаялась – смирилась. Как будто где-то внутри себя подписала акт о капитуляции.

«Справедливости здесь нет. Но есть график, есть срок содержания под стражей, есть замки».

На пятый или шестой день ее мама пришла ко мне, в адвокатский кабинет. Говорила сбивчиво. Глаза были опухшие, голос дрожал. Сжала в пальцах фотографию Яны – еще с фестиваля. Дреды, улыбка, краски на лице.

– Ее засосало. Она… она хорошая. Просто… она верила. И доверилась не тому.

Я выслушал, заключил с мамой Яны соглашение, положил следователю ордер и взялся за дело.

Сначала попросил у следователя для ознакомления то, что можно (на