Ткач Кошмаров. Книга 7 - Юрий Розин

Небольшой, едва ощутимый толчок, скорее внутренний, чем внешний, похожий на разряд статики, пробежавший по костям. И из пространства за зеркалом, будто его выплюнула невидимая сила, оттолкнув от себя, на меня вышел… я сам.

Глава 3

Он шагнул из плоскости зеркала плавно, одним движением, и в тот же миг сама поверхность артефакта снова помутнела. Не просто вернулась в исходное молочно-серое состояние, а стала еще более глухой, непрозрачной, почти черной, впитав в себя, похоже, весь окружающий свет и остатки влитой мной энергии, как губка.

Я инстинктивно отступил на шаг назад, и мой двойник сделал то же самое, синхронно, как в зеркале. Мы стояли друг напротив друга в ледяной пустыне, под парящей в небе Сепой.

На нем была та же мантия, у него были те же пропорции, тот же рост. Даже выражение наших лиц — вернее, та маска холодной, отстраненной сосредоточенности, которую я носил по умолчанию в состоянии боевой готовности, — было идентичным, скопированным до последней мышцы.

Ветер гудел свою монотонную, высокую песню, завывая в бескрайней белизне, но между нами, в этом небольшом круге, царила полная тишина. Его глаза — мои глаза — смотрели на меня с тем же аналитическим безразличием, с каким я смотрел на него.

— Ты понимаешь, что являешься копией? — спросил я, мой голос прозвучал глухо в ледяном, разреженном воздухе, лишенный всякой эмоции, кроме легкого, проверочного любопытства, словно я спрашивал о погоде.

Клон ответил мгновенно, без малейшей задержки на размышление. Его голос был точной, до неприятного, акустической копией моего — тот же тембр, та же манера отсекать лишнее резким краем интонации, те же микроскопические паузы перед ключевыми словами.

— Понимаю. Мне это осознание не нравится с эстетической точки зрения, но оно не вызывает экзистенциальных сомнений или страданий. Мое предназначение и ограничения определены параметрами активации Зеркала Габоллы, и я не испытываю потребности их оспаривать. Это было бы нерационально и даже вредно для моей… твоей цели.

Я довольно, едва заметно кивнул, про себя отмечая точность работы артефакта. Легенды и сухие, безличные строчки отчетов оживали передо мной в ледяной пустыне.

Клон, созданный Зеркалом, обладал всем моим опытом, всеми воспоминаниями, вплоть до этого самого момента. Он знал, кто он, знал, что я такое, и знал, зачем я его вызвал к жизни.

Однако он не владел и не мог владеть Потоком — его тело было на самом деле сложной материальной имитацией, лишенной внутреннего источника и каналов для циркуляции энергии. Срок его жизни был жестко ограничен одним годом с момента материализации. По истечении этого срока, или при получении серьезных повреждений он должен был просто рассыпаться в инертную пыль, не оставляя следов.

Ему не нужно было есть, спать, дышать. Он не чувствовал холода этой пустыни и не почувствовал бы палящего зноя. Он был бесплоден, идеально стерилен во всех смыслах — биологическом, энергетическом, духовном. Исчезающий, одноразовый инструмент.

Для моих целей этого было более чем достаточно. Он был идеальным компонентом — осознающим, но покорным; знающим, но не способным воспротивиться; живым лишь настолько, насколько это требовалось для ритуала.

Не говоря больше ни слова, я повернулся спиной к нему и к почерневшему, теперь абсолютно безжизненному зеркалу. Убрал артефакт обратно в сумку. Клон наблюдал за этим, не двигаясь с места, его лицо оставалось бесстрастной, замершей маской, отражающей лишь спокойствие.

Затем я подошел к нему вплотную. Наши глаза встретились. Я не увидел в его взгляде ни тени протеста, ни искорки страха, ни даже простого немого вопроса. Только готовность.

— Не будем терять время, — сказал я.

Он молча кивнул.

Я не стал оборачиваться к Сепе, парящей в вышине. Я просто мысленно дал команду, и от меня, или, точнее, от Ананси, потянулись удерживающие, плотные силовые волокна.

Они вышли из пространства вокруг меня и мягко обвили тело клона, сформировав вокруг него сеть энергетических ремней и опор, не стесняющих движений, но надежно фиксирующих.

Он не сопротивлялся, не напрягся, позволил себя обездвижить. Никаких протестов в глазах. Никаких попыток заговорить, задать уточняющий вопрос.

Мы оба прекрасно знали, для чего он был создан. Он был живой — условно живой — жертвенной компонентой, ключевым ингредиентом для ритуала призыва третьего проводника. Самое сложное, ценное и с этической точки зрения аморальное сырье.

Создавать какую-либо эмоциональную привязанность к нему было бы глупо. Он это понимал так же четко, как и я. Потому что он был мною.

Я почувствовал, как нити Ананси подхватили и меня. Я поднялся в воздух, и тот же пучок нитей, неразрывный мост, понес и клона рядом со мной, как невесомый, но неотъемлемый груз.

Сепа, завершив очередной круг наблюдения, плавно снизилась и поглотила нас своим телом. Я мысленно ощупал связь с маяком — крошечным, но невероятно мощным и хорошо замаскированным устройством, спрятанным в моей лабораторий.

Сигнал был четким, ровным, пульсирующим с частотой моего собственного сердца, как тихий, но настойчивый зов домой, указывающий направление. Координаты, сложные и многослойные, засекли себя в моем сознании, образовав мысленную стрелку-указатель.

Без лишних слов мы рванули вперед. Неслись, набирая скорость, к конкретной точке на карте этого лоскутного, парадоксального мира.

Путь занял несколько суток. Четыреста тысяч километров — не расстояние для Сепы на крейсерской скорости, но даже в Изнанке пространство не было пустым или безопасным.

Мы летели над бесконечным, лоскутным одеялом склеенных миров. Пейзажи сменяли друг друга с резкими, неестественными границами. От ледяных пустынь — к обширным пепельным полям, где ветер поднимал тучи серой пыли. Затем — к лесам из гигантских, стеклянных на вид грибов, отбрасывавших радужные блики. Потом — к бескрайним морям, растянувшимся на всю территориию очередного мира.

Небо-бездна над головой постепенно менялось: одни искорки-миры медленно заменялись другими, проходя через невидимые слои реальности. Клон молчал все это время, висящий в связке нитей. Я тоже не чувствовал потребности в разговоре. Не с кем было говорить.

Наконец сигнал маяка стал не просто направлением в моем сознании, а конкретной точкой внизу, под нами. Мы снизились над океаном бурого, грязного цвета, неспокойным, с волнами, вздымавшимися на десятки метров, и скалистым, изрезанный бухтами и утесами берегом.

Ни огней поселений, ни дыма, ни следов кораблей — никаких признаков цивилизации, ни даже птиц или иной жизни, которую можно было бы разглядеть с такой высоты.

Сепа зависла в воздухе, а я, все еще удерживая клона плотным коконом нитей, сконцентрировался на технике. Воздух вокруг нас сгустился, стал вязким, как сироп, затем — плотным и непроницаемым.