История позвоночных - Мар Гарсиа Пуч

собой. Сумасшедший дом напоминал скорее младшую школу, чем мрачную темницу, и строился по модели благополучной семьи: главный врач и его жена играли роли отца и матери, медсестры – настоящих старших сестер, а пациенты – маленьких детей, которых следовало воспитать. Вышивка, готовка и стирка были краеугольными камнями в деле восстановления благочестивой и приличной женщины.

Но у меня нет возможности вышивать крестиком, и к тому же наука сегодня утверждает, что душевное состояние определяется не застоем крови в мозгу, а нейромедиаторами с завораживающими названиями. В моем случае, возможно, сыграло злую роль и резкое снижение уровня так называемых плацентарных гормонов после родов. «Рекомендуется лечение пароксетином», – безмятежно записывает психиатр в историю.

Пароксетин – антидепрессант второго поколения, прямой потомок первого антидепрессанта, изониазида, который изначально использовался как противотуберкулезный препарат. Его антидепрессивные свойства были обнаружены случайно. В 1952 году пациенты нью-йоркской больницы Си-Вью, получавшие изониазид, вдруг начали выказывать необычайную жизнерадостность, к изумлению медперсонала и съезжавшихся посмотреть на такое чудо журналистов. Фотография в одной из газет свидетельствовала об эффекте после года приема препарата: туберкулезные больные веселятся на вечеринке, где всё излучает оптимизм. Подпись гласила: «Всего пару месяцев назад здесь был слышен лишь звук, с которым жертвы туберкулеза выкашливали легкие». В другой газете сообщалось: «Пациенты, несмотря на свищи в легких, танцуют в коридорах».

Философ Мишель Фуко называл психиатрическое лечение в викторианскую эпоху «гигантской нравственной тюрьмой». Не знаю, станет ли выписанное мне лекарство темницей или парой крыльев, но ясно одно: психотропные препараты изменили наш мир. Люди сейчас потребляют столько антидепрессантов, что, по мнению ученых, это даже может привести к изменениям в экосистемах, поскольку вещества, выводимые нами при приеме таких препаратов, попадают в окружающую среду. Согласно недавнему исследованию, раки, которые обитают в воде, загрязненной антидепрессантами, рисковее остальных: они быстрее вылезают из нор, бесстрашно тычут клешнями в нос хищникам и теряют ощущение времени, проводимого в поисках пищи. Они представляют собой более легкую добычу, зато умирают, я предполагаю, сытыми, хотя об этом исследование умалчивает.

От меня тоже ожидается, что я буду рисковой, что в свежем порыве забуду, какая надо мной нависла коса, спущусь в неонатологическое отделение и посмотрю на своих детей, игнорируя навязчивый голос, который непрерывно повторяет, что однажды я их не увижу. Словом, ожидается, что я буду танцевать, выкашливая полные свищей легкие. Но моя тревога железо принимает за солому, а медь – за гнилое дерево.

* * *

История сохранила момент – ровно в шесть часов вечера, – когда я выхожу из палаты и отправляюсь в путь до неонатологии. На дрожащих ногах иду темными извилистыми коридорами, где окна кажутся, скорее, нишами, за которыми нет ничего, кроме мрака. Я открываю дверь, накопившую вековую тяжесть. Раздается ржавый звук, похожий на плач тысячи матерей. Передо мной зал, полный мониторов. Я думаю о коротком замыкании. Об оплошности врача. О жизни, которая висит на ниточке. И тень смерти, преследующая меня, накрывает весь зал.

Медсестры поднимают на меня взгляд. Наверняка подсчитывают в уме, сколько сейчас времени, и строят догадки, где я болталась. На мне больничная ночнушка; никакой отбеливатель не способен смыть пятна с той, в которой я была после родов. Мне стыдно за свой трупный вид, за покрасневшие от долгого непрерывного плача глаза, за руку, которая не убирается со спины, потому что мне нужно всё время проверять повязку. Томас смотрит на меня из дряхлого кресла между двумя кювезами и делает приглашающий жест. Дорогая, вот твои дети.

Я подхожу, и свет, излучаемый близнецами, ослепляет меня. Всё растворяется в черноте, кроме солнечного сияния, которое омывает, словно в жаркий летний день. Когда глаза привыкают, я вижу двух крошечных существ, два горчичных зародыша: они похожи не на новорожденных, а скорее на рыбок, раскрашенных в тысячи оттенков красного, будто недосотворенных; они бьют конечностями, пытаясь плыть в несуществующей воде. Я наклоняюсь убедиться, что они дышат – пусть и через жабры.

Давид – типичный недоношенный ребенок, напоминающий, как ни странно, старичка. Сара – более законченная, носик ее устремлен к небу. Голубые глаза Сары контрастируют c глубокими черными глазами Давида, сверкающими, как два меча. По коже близнецов текут пурпурные реки. Беззубые десны ярко-алые. Щеки – словно кусочки граната, а редкий пух на макушках – как золотистая шерсть. Идеально круглые крошечные коленки – россыпь зерна под утренними лучами. Передо мной радуга, а я могу думать только о смерти.

Я чувствую себя так, будто моя сорочка сшита из червей, а мои дети облачены в белоснежные одеяния, источающие свежий запах лугов. Но никакой одежды не достаточно. Я хотела бы одеть их в чешуйчатую броню, чтобы защитить от этого пиканья жизненных показателей, от беспощадных проводов, которые грозят никогда их не отпустить.

Ко мне подходит медсестра. Говорит, что с детьми всё хорошо, что скоро спустится педиатр поговорить со мной, с моим мужем она уже поговорила. И повторяет пересказанное мне Томасом: близнецам просто нужна помощь, чтобы регулировать температуру, а зонд не требуется, и я могу кормить их грудью. Свинцовым голосом, который меня саму поражает, я сообщаю, что у меня, кажется, нет молока, ни капли.

Она предлагает мне взять детей на руки. Я беру. Мое первое задание в качестве матери состоит в смене подгузников. Медсестра показывает, как это делается, и говорит: «У них уже отошел меконий». Это слово мерцает у меня в мозгу. Днями, месяцами. Шесть лет спустя оно всё еще преследует меня.

Из «Истории животных» Аристотеля мы знаем, что еще гречанки использовали это слово для обозначения первого кала новорожденного. Оно происходит от древнегреческого μηκώνιον, уменьшительного от слова «мак», поскольку меконий напоминает цветом сок этого цветка. А еще он смолянистый, вязкий и липкий. Он состоит из того, что ребенок заглатывает, находясь в матке: эпителиальных клеток кишечника, пренатальных волос, слизи, околоплодной жидкости, желчи и воды. Это, пусть и неприятное на вид, последнее материальное свидетельство пребывания моих детей внутри меня. И я его пропустила. Тот факт, что я не видела мекония, говорит об одной неоспоримой истине: меня не было рядом с моими детьми в первые часы их жизни. Я, обезумев, сражалась с Люцифером четырьмя этажами выше. И тогда поднимается будто бы легкий бриз, который превращается в ветер и бьет меня по щекам порывами истории.

* * *

Лицо матери – лицо мира. Это твердыня, которую на, по всей видимости, научных основах возводит психология начиная с середины ХХ века. Когда Сара и Давид смотрят на меня, они не замечают моего вытянутого, изможденного лица. Мой лик – лик вселенной, и тут меня настигает