Ухрония - Эммануэль Каррер

Мне показалось полезным кратко пересказать эту ухронию, торжественную и торжествующую. Вместе с тем это ухрония лубочная, наивная, она превращает Жоффруа в этакого почтальона Шеваля[7] жанра; ухрония пактов-и-сражений, местами такая же нудная, как учебники истории; однако в ней читаются все устойчивые мотивы, которые разовьют более изощренные авторы. Прежде всего эмоциональная составляющая: воспитанный на культе императора, Жоффруа не может принять его падения, воспринимая это как личную утрату. Далее – уверенность в том, что его история единственно верная и что она подарила бы людям гармонию. Наконец, неразрывно связанное с этой уверенностью чувство, что другая, известная нам история дурна, что ее необходимо изгнать, обойти молчанием, вырвать с корнем во что бы то ни стало.

Особенно трогателен такой довод: раз нельзя вовсе отменить дурное прошлое, заставить людей забыть о нем, нужно положить силы на то, чтобы в одиночку, всем наперекор его дискредитировать.

По возвращении из Азиатского похода, сразу после эпизода со Святой Еленой Жоффруа вставляет спекулятивную главу под названием «Так называемая история», где разоблачает «преступного романиста, который задался целью очернить великого мужа и унизить его отечество, состряпав для потомства невесть какую подлую и гнусную выдумку, годную лишь на то, чтобы покрыть автора вечным позором. Читатель уже понял меня и догадался, о чем я: об этой вымышленной истории Франции от взятия Москвы и до наших дней, об этой истории, по необъяснимой прихоти встреченной благосклонно и распространившейся теперь повсеместно и во всех видах до такой степени, что через несколько столетий потомки усомнятся, не есть ли сей роман подлинная история. И, прерывая свою великую хронику в тот момент, когда пала Азия и вот-вот падет остальной мир, я поведаю вам, куда завело воображение анонимного автора этих россказней».

Следует рассказ о падении империи, от Березины до острова Эльба, отступление о «Ста днях», где Жоффруа отмечает внезапный и краткий приступ честности у клеветника, который затем вновь предается своим порочным фантазиям, выдумывая Ватерлоо, Святую Елену, Хадсона Лоу… Жоффруа перемежает свое описание этого кошмара восклицаниями в духе: «Какая чудовищная ложь!» и «Боже мой, всё это нелепый вздор!» – гневными междометиями и заканчивает так: «Вот во что сей враль превратил Наполеона и историю, и, по воле непостижимой прихоти, столь вопиющая мешанина чепухи и срама приветствуется с интересом, который трудно объяснить. Эти россказни охотно повторяют в разговорах и книгах, дошло даже до того, что их начали сдабривать невесть откуда взявшейся уверенностью, отчего те приобрели некое подобие реальности. Однако святой долг историка – развеять все эти басни и во всеуслышание заявить: эти истории не история, этот Наполеон не настоящий Наполеон».

«Невесть какой… невесть откуда…» – упрямо твердит Жоффруа. На самом деле всё он знает. Хотя по-прежнему делает вид, что не признает себя побежденным. Ухронист совершает жест отчаяния, внедряя в наш разум и в сознание наших далеких потомков, которым сага о Наполеоне однажды покажется столь же туманной, как седая древность, сомнение: а вдруг правда на его стороне, а официальная версия – если такая еще сохранится – чистая ложь, порожденная невежеством или злым умыслом. Это бессрочное пари на будущие поколения, бомба замедленного действия, со временем способная изменить историю. Изменить то, что считается свершившимся, а значит, то, что произошло на самом деле (это «а значит» весьма спорно, я к этому еще вернусь). Жоффруа рассчитывает, что однажды кто-нибудь прочитает его «апокриф Наполеона» и задумается: а вдруг так и было? Лично я не скорблю о крахе империи, но ради того, чтобы фортепиано для письма оказалось правдой, а главное, чтобы труд Жоффруа не пропал даром, я бы охотно согласился, чтобы пик Тенерифе и сегодня венчало монументальное изваяние императора. И если бы эта книжица претендовала на некую ценность, то заслуга ее состояла бы в том, чтобы служить проводником столь пламенной мистификации.

У которой – скажем прямо – практически нет шансов на успех. Но и вовсе лишать ее шансов было бы слишком. Подумайте об этом. Просто задумайтесь о пробелах в своей культуре, спросите себя, что вы знаете, к примеру, об узурпации Авидия Кассия при Марке Аврелии и можно ли было бы подсунуть вам сомнительную версию. Вы возразите: а как же библиотеки, справочники; это понятно, но какой-нибудь катаклизм может их уничтожить.

И даже если они уцелеют, стоит ли слепо им доверять? И наоборот – почему не сыграть на неведении или, больше того, на законном недоверии публики?

И вот здесь тайная история, которую я пытался отделить от ухронии в дотошном стремлении навести хоть какой-то порядок, могла бы прийти ей на помощь, если бы та всё же пошла на жульничество.

Не буду приводить здесь полный репертуар ее разоблачений. Обычно тайная история предъявляет неоспоримые, однозначные, пугающе логичные толкования событий. Всё, просто всё, что идет не так, – следствие коварных происков иезуитов, масонов, евреев и иже с ними. Они дергали за ниточки, ставили и свергали правительства, контролировали рынки; добрые люди в неведении – нужно открыть им глаза. Заговоры, теневая власть – всё это в лучшем случае тянет на бульварный роман и, как правило, раздражающе топорно.

Но ведь можно представить, что коварство видимого, неверная интерпретация источников или их умышленная фальсификация направили историков по ложному пути, а сами факты происходили совершенно не так, как они описывают. Подобное уже случалось: больше полутора веков история искусств слепо верила одному неаполитанскому автору, который в 1743 году полностью выдумал имена, даты и даже работы художников Южной Италии[8]. Вытекающие из этого сомнения могут открыть путь безобидной «секретной правде» (вместо Людовика XVI голову отрубили двойнику-простолюдину, Наполеон – император кафров), прозрениям маньяков вроде Фориссона[9] и, если пойти дальше, полному пересмотру истории. А значит, и возможному признанию ухронии.

В насмешку над всё растущими требованиями критического подхода к источникам английский историк Уэтли как-то написал полный иронии трактат под названием «Исторические сомнения относительно Наполеона Бонапарта». Похвально, говорит он, доверять лишь проверенным источникам. Но существуют ли источники, которые можно проверить? Допустим, подлинность документа установлена, но как доказать, что его автор не городит вздор? Сопоставить с другими документами? Это весьма наивное решение. Ничто не мешает предположить, что сразу несколько авторов сговорились ввести в заблуждение будущих историков или, под давлением некой силы, сохранить секрет, который желали утаить от будущих поколений.

Этот парадокс, как и любой другой, как парадокс Зенона, не имеет, конечно, никакого смысла в той реальности, где греческие герои без труда обгоняют черепах, где тысячи совпадающих свидетельств о коронации императора достаточно, чтобы убедить самого недоверчивого историка. Но как парадокс он обладает своей логикой. И если вам