Ухрония - Эммануэль Каррер

Это и прочие открытия совершенствуют человека. «Некто, признанный мертвым, был возвращен к жизни. Научились лечить слепоту и глухоту. Линзы наделили зрение микроскопическим разрешением и телескопической дальностью ви́дения. Газы даровали обонянию возможность наслаждаться запахами, испытывая неведомые доселе ощущения. Сам вкус стал изысканнее, и наука, умножая человеческие удовольствия, приближала к счастью. <…> Энергия пара породила сверхъестественные силы и стократно умножила уже известные. Экипажи летали со скоростью молнии по огненным дорогам и от восхода до восхода преодолевали Европу из конца в конец. <…> Новейшие машины ворочали глыбами и скалами, проникали в земные недра, укрощали и запускали волны, срывали горы и даже управляли атмосферой, разгоняя облака и рассеивая бури с помощью сокрушительных залпов. <…> Наконец был создан и применен на практике универсальный язык цифр, о котором мечтал Лейбниц. Мысль обрела свою алгебру. Ускорившись, она потребовала инструментов под стать этой стремительности: машины с клавишами, фортепиано для письма мгновенно фиксировали мысль, едва вырвавшуюся из души».

Но император устал почивать на лаврах. «Совершив столько для народов, он пожелал сделать что-то и для самой Европы. Он ее увеличил.

И мысль эта, право же, была нова».

Поначалу Египетский поход – всего лишь прогулка, паломничество Наполеона по своим собственным следам. Перед пирамидами все ожидают от него нового исторического заявления, «но пирамиды теперь казались ему не такими большими, и он не проронил ни слова». К тому же это паломничество не лишено привкуса меланхолии – как для героя, так и для автора. «По пути к Суэцкому перешейку он с волнением узнал укрепления Салании и Бильбейса, построенные во время первой кампании по его приказу командиром инженерного батальона Жоффруа. Часть сооружений сохранилась. Наполеон подумал об офицере, которого любил и который совсем юным пал под Аустерлицем. Сердце императора сжалось, и память об этом доблестном ученом воине воскресла в нем, принеся с собой горечь утраты. «Если бы Жоффруа был рядом…» – произнес он.

Поражение при Сен-Жан-д’ Акре едва не выбивает императора из седла, но вот взят Иерусалим, а затем и Мекка; завоеватель снова на коне. «Азия узрела, что царствие Магомета закончилось и что новый пророк, названный ею Буонаберди, явился с Запада».

На берегах Евфрата новоиспеченный пророк обнаруживает древний Вавилон и Вавилонскую башню, велит выкопать их из песка. Сопровождающий его молодой Шампольон теряет дар речи. Затем император покоряет льва в Кабуле, подчиняет Персию, Татарию, Индию, Бирму. Бирманцы преподносят ему двух живых единорогов, которые запросто приживаются во Франции, начинают плодиться и, в общем, становятся домашними животными.

Где бы он ни оказался, Наполеон не забывает далекую Европу. «Желающий получить концессию на строительство фабрики на какой-нибудь реке во Франции или в Италии бывал немало удивлен, получив императорское разрешение из Татарии или с Индостана».

Китайцы сдаются без боя, полагая, что это недоразумение в их истории будет быстро исправлено. Тут они ошиблись: «Для них Наполеон представлял собой не более чем двадцать вторую династию, которую нужно внести в анналы вслед за предыдущими. Но Наполеон не тот человек, который согласится за кем-то следовать. Если б он мог разрушить историю и прошлое, то сделал бы это без колебаний. Но он просто показал им, что такое революция».

Эта мечта о чистом листе, о полном искоренении прошлого и, что еще более дерзко, об альтернативных версиях настоящего вновь дважды проявляется по завершении Азиатских кампаний (покорение Японии и Океании, не буду вдаваться в подробности).

Возвращаясь в Европу морем, прежде чем взору Наполеона предстало собственное монументальное изображение в десять тысяч футов высотой, высеченное, по замыслу Давида, на пике Тенерифе, император проходит мимо острова Святой Елены. Без видимой причины его охватывает глубокая тоска. Годом позже он велит эвакуировать всех жителей островка и взорвать его, стереть с лица земли. «Что же, – задается вопросом Жоффруа, – могло подвигнуть человека вынести этому острову смертный приговор? Может быть, каприз, воспоминание, отвращение, суеверный страх? Кто знает…» (Мы, во всяком случае, знаем, что одна из школьных тетрадей юного Бонапарта заканчивалась посередине странной пометкой «Святая Елена, маленький остров»; и дальше несколько пустых страниц).

Другой символический жест, хоть и менее двусмысленный: в честь возвращения завоевателя жители Аяччо принимают решение снести свой город, чтобы никто не мог в нем больше родиться.

Опустим некоторые военные подробности. Успех Африканской кампании (июнь 1825 – март 1827) побуждает Америку действовать на опережение и присоединиться к империи единогласным решением Конгресса. Теперь все в сборе. Мировая монархия учреждается декретом 4 июля 1827 года. Ряд реформ довершает объединение.

В плане религий пример подают иудеи, отрекаясь от веры во время последнего заседания Синедриона. Экуменический совет Парижа объединяет все конфессии в католицизме. С языками и так всё ясно: «Отныне французский язык стал языком Бога, подобно тому как он был языком мира». Что касается расового вопроса, тут Жоффруа умеряет свой полет фантазии, проявляя необъяснимую скромность, тем более странную, что ученые уже разработали весьма изящный проект, позволяющий добиться единого цвета кожи, – проще говоря, сделать всех белыми. Поскольку для этого должно смениться не меньше семи поколений, император отказывается. В конце концов, честь не пострадала: он мог это сделать, просто не захотел.

На этом фоне происходит один странный эпизод. В день объявления мировой монархии («день прекрасный и безоблачный, как и все дни империи»), генерал Уде просит у императора аудиенции, обвиняет в тирании и на его глазах сводит счеты с жизнью. «Он был храбрец, хоть и безумец», – замечает Наполеон. Назавтра еще пятеро военных пускают себе пулю в лоб на могиле бунтовщика. «Вот последние, – говорит Жоффруа, – из когорты свободных людей, и не осталось более на земле ни человека, ни слова, способного выразить идею свободы». Автор, кажется, прямо-таки счастлив распрощаться с этим обременительным предрассудком и без иронии радуется тому, что отныне «есть только одна политика, дозволенная лишь императору: полиция – необъятная сеть, охватывающая весь мир, которую всякий чувствует и никто не осмеливается заметить». Эта смесь тоталитарной утопии и почти шаловливых идей (фортепиано для письма, по-моему, достойно Фурье) – отнюдь не самый рядовой парадокс в его сочинении.

Пятое августа 1828 года – день второй коронации. Формула папы Климента XV (бывшего кардинала Феша, дяди Наполеона) гласит: «Бог всемогущий дарует тебе из моих рук помазание, чтобы пребывал ты единым Царем всея земли. Да святится имя Его, да вознесется имя Твое!» Небо по такому случаю воспламеняется. Две звезды в поясе Ориона, вспыхнув нестерпимым светом, угасают навеки. Эта двойная сверхновая (рождение Христа, если вспомнить, обошлось одной) знаменует апогей императорского поприща, и в счастливом мире без войн и свободы 23 июля 1832 года Наполеон умирает от апоплексического удара в