Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

брежневских прекрасное начало, первая треть эпохи, понятный символ понятной страны, той, которую все так или иначе застали, и фрагменты которой до сих пор торчат повсюду уже в нашей привычной России — памятниками, домами, старыми «жигулями» (которым, «копейке», в эти дни тоже было пятьдесят), космическими воспоминаниями, популярными до сих пор фильмами (Гайдая с Рязановым ведь и сейчас смотрят, и это самая старая в наши дни часть незабытой популярной культуры — даже шестидесятническое кино уже археология; умерла Уралова, и все такие «ой, кто это?»), и даже новый, сконструированный в наше время культ Победы — производная от тех же, брежневских времен, а не от более ранних. 1970 год, Путину восемнадцать — наверное, так правильно считать.

Того Ленина, которому 150, мы знаем хуже, и, наверное, слава Богу — общественное сознание едва выдерживает продолжающееся много десятилетий переосмысление гораздо менее сложного Сталина, и на Ленине оно, наверное, просто надорвалось бы, поэтому будем считать, что нам повезло. С Лениным разобрались в несколько приемов, тело его и голову выпотрошил академик Збарский, оставшееся топтал Сталин, Брежнев залил бетоном, и к концу советской истории ниспровергать было некого — постсоветским поколениям досталась только смутная память о выдуманной несколько раз с нуля персоне (чтобы было понятно — в том же 1970-м просоветское ЮНЕСКО праздновало на международном уровне столетие великого гуманиста!), которой, в общем, никогда не существовало, и перед нами тот случай, когда к народной душе стоит прислушаться — она, может быть, склонна ошибаться, увлекаться, что угодно, но к выдуманным сущностям равнодушна, как ее ни уговаривай. Ленин? Какой Ленин?

На этом можно было бы закончить юбилейную речь, но мировой катаклизм располагает к самым мрачным фантазиям в диапазоне от всеобщего обеднения до крушения империй, и стоит признать, что природа уже сейчас очистилась до такой степени, что более подходящего времени для возвращения Ленина не было никогда. Монстр в кепочке наверняка уже где-то бродит. По Европе, по Америке, или — по Китайской народной республике, которая, как многие считают, больше других заслуживает какого-нибудь исторического наказания за принесенный человечеству коронавирус, а заодно и вообще по совокупности — за все ее претензии на глобальную роль, за самый дикий капитализм, за Синьцзян, вообще за все.

Это было бы очень хорошей иронией судьбы, если бы итогом общемирового потрясения стало крушение последней коммунистической сверхдержавы, доведшей западную социалистическую утопию до самого сияющего идеала, когда рабы собирают айфоны, за уйгурами шпионит цифровой разум, а на вершине под красными знаменами заседает политбюро с товарищем Си. У мирового коммунизма есть родина, и сейчас, когда она в опасности, у человечества появился шанс увидеть ее гибель. Конец мирового коммунизма в год 150-летия Ленина — что может быть величественнее? И западное левачье, оплакивающее сейчас свой мир гендерных исследований и ЛГБТКИ+ — и его туда же, пусть рушится, не жалко.

А нашему Ленину ничего не грозит. Он пятидесятилетний, советский, ненастоящий, гранитный или бронзовый, снесенный на Украине и только по этой причине оберегаемый у нас. Впервые за столетия Россия переживает глобальный кризис, будучи не важным его участником, а безобидной провинциальной державой, погруженной в собственные кризисы и неприятности, ни на что не претендующей и ничего, в общем, не желающей. Мировая катастрофа застала нас периферийной автократией, в которой, по большому счету, нет даже левой интеллигенции, да и вообще ничего интересного нет. Самое интересное нефть, но она ничего не стоит.

Наша ненужность, которая в другое время была бы проклятьем, в условиях всеобщего кризиса становится преимуществом. Россия — старый инвалид, которого никто не изнасилует. Гордиться, может быть, нечем, но и грустить не о чем — отгрустили, и нечего бояться — отбоялись. Мир не будет прежним, а мы будем, потому что какими нам еще быть.

И после карантина, когда человечество станет изобретать себя заново, менять привычки, учиться жить, мы отпразднуем 75-летие Великой Победы, проведем голосование по поправкам в конституцию, будем готовиться к выборам 2024 года и что там еще было запланировано. А если потребуется какая-нибудь социологическая встряска, можно будет похоронить Ленина — он, кроме того, чтобы его похоронить, давно нам ни для чего не нужен, для того и берегут. Но однажды обязательно похоронят.

Георгий Иванов

«Говорят, тонущий в последнюю минуту забывает страх, перестает задыхаться. Ему вдруг становится легко, свободно, блаженно. И, теряя сознание, он идет на дно, улыбаясь». Манипуляция, конечно — даже если люди действительно идут на дно, улыбаясь, сама по себе спокойная улыбка не будет значить, что улыбающийся тонет. Но отечественная культура предчувствия и ожидания катаклизмов эту формулу скорее подтверждает — почти всегда невыносимым кажется то, о чем потом придется вспоминать с нежностью, а по-настоящему страшное приходит тогда, когда и в самом деле бояться уже нечего или даже некому. Когда сейчас говорят «Хорошо, что нет России» — наверное, об этом будет интересно вспомнить, когда ее действительно не станет, но уже сейчас забавно, что главный сегодня спикер по апокалиптическим вопросам — это не кликушествующий поэт, а первое государственное лицо, которое (до него себе на этом уровне такого никто не позволял) время от времени сообщает нации, что она попадет в рай после глобальной катастрофы, или что мир, в котором не будет России, никому не нужен и потому заслуживает уничтожения. Эти цитаты Путина — пусть они будут формальным, документальным обоснованием относительной популярности 125-летнего поэта, для которого именно этот возраст (столетия в 1994 году, кажется, вообще никто не заметил, хотя именно тогда вышел и больше не переиздавался лучший и самый полный его трехтомник) оказался возрастом признания.

Шерлокхолмсовское «о поэзии и о политике» несправедливо своим противопоставлением. На самом деле поэзия — это и есть политика, и когда в какой-нибудь стране портреты поэтов печатают на деньгах, это не столько повод восхищаться — мол, бывают же мирные люди, — сколько доказательство прямой зависимости общественного устройства от рифмованных и нерифмованных строк. Если совсем грубо, Гоффман написал «Германия превыше всего» лет за тридцать до того, как Германская империя появилась на карте Европы — не в этом ли, между прочим, причина безжизненности российских гимнов, которые традиционно пишутся в последнюю очередь и в рамках каких-то совсем утилитарных текущих государственных потребностей?

Абсолютизация искусствоведческого и филологического подхода к национальной культуре — наверное, неизбежная травма избавления от обязательной идеологии, но вечных травм не бывает, и уж тридцать-то постидеологических лет — достаточный реабилитационный срок, пора возвращаться в мир живых, в котором все — политика.

Абсолютно политическая и социологическая судьба у Пушкина в двадцатом веке. Невероятное с любой точки зрения (отмечали как праздник!) столетие со дня смерти — символ 1937 года наравне с большим террором. «Прогулки с Пушкиным» и странный эскапистский («Храни меня, мой талисман») семидесятнический культ — важнейшие символы позднесоветского распада. Постсоветское, в том числе посмертное первенство Бродского — по крайней мере, до какого-то момента оно значило прежде всего торжество внеобщественной и вненациональной поведенческой модели, буквально — уехать и состояться там, потому что здесь жизни нет и не будет; позднейшая «национализация» Бродского (пусть символическим ее стартом будет исполнение его стихов ультрасоветским Львом Лещенко в 1994 году), в которой одинаково важную роль сыграло и «На независимость Украины», вовремя обнаруженное и растиражированное понятно какими кругами, и расползание «Писем римскому другу» с «Рождественским романсом» по девичьим тетрадям «Одноклассников» — это тот же процесс, который привел Россию к Путину: состояться «там», то есть