Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

стать полноценной частью мира — не вышло, и надо теперь доказать себе, что не очень-то и хотелось, собирая отвергнутое было «мы» на казавшейся ненужной территории. Это — наши нулевые. Эпоха («стабильность»!) настолько затянувшаяся, что никто не заметил, как она оказалась позапрошлой.

«Пушкинская Россия, зачем ты нас обманула? Пушкинская Россия, зачем ты нас предала?». Или даже путинская. В нашем времени гораздо неуютнее, чем десять лет назад. В мире, зажатом между Трампом и Гретой Тунберг, укрыться некуда, а если некуда, то правильнее всего объяснить себе, что и незачем. И вот для этого не придумано ничего лучше, чем поэзия Иванова — «и не надо помогать», ага. Воспоминания, которым никто не верит, черная легенда о сотрудничестве с немцами, нищая старость (выпрашивал у нью-йоркского редактора ношеную одежду) — бывают времена, когда аутсайдерство достойнее успеха, и по множеству признаков можно предположить, что мы сейчас именно в такое время и живем. Иванов сейчас — для тех, кто это понимает.

Россию, конечно, постоянно придумывают заново — лозунг «прекрасной России будущего» имеет ту же природу, что и путинский неосоветский реванш в очередном его издании. Даже опыта нынешних сорокалетних достаточно, чтобы понять, что все эти эксперименты гарантированно сопряжены с обманом и потому враждебны человеку. Для человека, не желающего играть ни с теми, ни с этими, единственная Россия — та, в которую не веришь («А может быть, России вовсе нет») и о которой вспоминаешь (разница между «эмалевым крестиком в петлице» и «хрустом французской булки», в общем, очевидна — да и «письма от мертвых друзей» всегда будут интереснее комментариев живых). Русское «мы» конца десятых разбивается о любой конкретный образ будущего — и можно предположить, что этот образ вообще не нужен. Вера «не в непобедимость зла, а только в неизбежность пораженья» кажется сейчас единственно честной — все остальное крайне ущербно и отвратительно. Ждать катаклизма, не пытаясь ему мешать, но и не ускоряя его — вы не придумаете политическую программу лучше. Или поэтическую, это ведь одно и то же.

«И никто нам не поможет, и не надо помогать». Георгий Владимирович Иванов — национальный поэт номер один для той России, в которую не получается верить, но которую нельзя не любить.

Всеволод Кочетов

Осенью 1969 года в трех номерах журнала «Октябрь» вышел роман его главного редактора Всеволода Кочетова «Чего же ты хочешь?». Жанр — то ли детектив, то ли плутовской роман, то ли роман-путешествие, но в любом случае нечто крайне необычное для советской литературы конца шестидесятых. Сюжет: западная делегация приезжает в СССР под видом исследователей древнерусского искусства, но в действительности у них шпионская миссия, причем не классическая (сфотографировать или, скажем, взорвать какой-нибудь секретный оборонный объект), а такая постиндустриальная, почти фантастическая: в романе Кочетова четверка шпионов — немец-бывший эсэсовец, русский эмигрант, выдающий себя за итальянца, американка-проститутка и американский же спецназовец, — должны погрузиться в московскую интеллигентную среду и внушить ей какие-то совсем недопустимые с советской точки зрения идейные и поведенческие паттерны, чтобы с их помощью уничтожить Советский Союз.

Тремя годами ранее роман с похожим сюжетом опубликовал журнал «Москва» — в нем с загадочной миссией советскую столицу посетил сам сатана в сопровождении свиты, но сатанинская миссия была более скромной — воссоединить двух разлученных любовников, писателя и номенклатурную барыню, и обеспечить им вечный покой. Но что роднит два романа — и там, и там появление пришельцев было только поводом для безжалостного и как бы со стороны препарирования советского общества, и даже выводы, к которым пришли обе делегации, примерно совпадали — здесь все прогнило, ничего хорошего не будет, исправить невозможно. Обе делегации покидали Москву если не как проигравшие, то, по крайней мере, ничего не изменившие. Оба романа взорвали хилое советское общественное мнение, оба были прочитаны буквально всеми, и вместе с первым рассказом Солженицына именно эти три текста составили первую тройку советской литературы шестидесятых (а четвертого места, наверное, просто и не было). Но если роман про сатану в конечном итоге превратился в самый народный, самый изученный, самый цитируемый русский литературный текст столетия, то роман про идеологических диверсантов, выдержавший после журнальной публикации только одно, малотиражное и провинциальное, переиздание, практически сразу превратился в миф, отголоски которого живы только в виде двух пародийных заголовков — московская интеллигенция до сих пор помнит названия «Чего же ты хохочешь?» (Сергей Смирнов) и «Чего же он кочет?» (Зиновий Паперный) и, доверяя пародистам-современникам, держит роман Кочетова в списке заслуженно забытых книг — вроде бы была такая пропагандистская поделка времен раннего застоя, крайне бездарная и реакционная, лишних упоминаний не заслуживает, зачем вообще ее помнить — непонятно.

В действительности роман Кочетова, конечно, никакого отношения к советской пропаганде того времени не имел, более того — он и напечатан смог быть только потому, что его автор нарушил негласное правило литературного этикета тех лет, опубликовав собственное сочинение в том же журнале, которым руководил (до 1969 года это считалось дурным тоном, после — фактически оформилось как закон, печататься «у себя» стало нельзя); ни одна другая редакция такой текст не взяла бы, а если бы взяла, не провела бы через цензуру. Канон фрондерского, оппозиционного, даже антисоветского текста к концу шестидесятых сформировался и стал бесспорным — на крайних его флангах стоит поместить, вероятно, «Доктора Живаго» и то, за что посадили Даниэля с Синявским; законодателем этих мод на протяжении всей эпохи был «Новый мир» Твардовского, в наше время воспринимаемый как место публикации Солженицына и чего-то еще в том же духе, но это «что-то еще» за редкими исключениями вроде «Хранителя древностей» сейчас, если бы кто-то взялся это перечитывать, выглядело бы неинтересной шестидесятнической макулатурой, полной не столько смелости и правды, сколько намеков и подмигиваний, едва ли понятных даже современникам. Советская власть в оттепельном ее изводе отвела «левой» литературе новомирский (с филиалом в «Юности») уголок и довольно быстро обустроила его так, что действительно опасные для режима вещи браковались на стадии рукописей, а все остальное — ну вот как в наше время Гозман на телевидении, вроде говорит что хочет, смел и яростен, но трудящиеся плюются и крутят у виска пальцем. Это во многом противоречит советскому интеллигентскому мифу, но взгляните на «Новый мир» Твардовского с высоты нашего нынешнего представления и знаний о системных либералах — да, власть и тогда умела сооружать витрины, глядя в которые ни одна западная сволочь не могла бы сказать, что в стране царит сталинское единомыслие. К шестидесятникам почему-то принято относиться чуть ли не как к антисоветской силе, но нет — это нормальные лоялисты хрущевского времени, частью потерявшиеся в застое, частью радикализировавшиеся, частью — дожившие до восьмидесятых и снова ставшие лоялистами, прорабами перестройки. Как вести себя с ними, как дрессировать их, как воспитывать — этому власть научилась быстро, и нынешние памятники системному фрондерству от «Эха Москвы» до Высшей школы экономики во многом были спроектированы полвека назад. Сислиб-шестидесятник — типичен и понятен. Шестидесятник-консерватор — птица гораздо более редкая.

То есть формально их тоже было много, и какие-то имена даже до сих пор не вытерты из памяти — Николай Грибачев, Анатолий Софронов, да даже и Сергей Михалков. Но эти сталинисты, сумевшие встроиться и в хрущевскую систему, были заведомо сломленными людьми — согласившись однажды со сменой партийного вектора, они расписались в том, что собственной позиции у них нет и быть не может; в этом смысле логично сравнить их с нынешними медийными лоялистами, которые