Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

великолепного прозаика, крупнейшего антисоветского героя и даже (это нужно поставить в тот же ряд) человека, возвращающегося домой по Транссибу и наблюдающего «Россию в обвале». Если Россия все-таки захочет вырваться из постсовка, этот Солженицын ей будет нужен и как национальный классик, и как национальный герой. Он говорил о сбережении народа, но сберегать уже давно некого, надо создавать с нуля, а в сбережении нуждается сам Солженицын — мы сами пока не представляем, до какой степени он нам еще будет нужен.

Михаил Круг

Самый, может быть, странный фетиш позднесоветской эстрады — навязчивый образ Парижа с обязательным аккордеоном на фоне, и Круг, у которого героине песни «Мой бог» мало в Париже пространства (там еще ее в Париже же на асфальте дети рисуют, и не отсылка ли это к Вознесенскому? — «По груди вашей толпы торопятся, Сена плещется под спиной»), этого не избежал, но, поскольку это российские девяностые, постмодерна там больше, чем совка — аккордеон в проигрыше играет мишельлеграновскую тему из «Шербургских зонтиков», переходящую вдруг в не менее щемящее «С чего начинается родина». Это самый конец девяносто восьмого года, первый коммерчески успешный альбом Круга — «Мадам», — в котором впервые прозвучал «Владимирский централ», и, несмотря на всеобщий оптический сбой, ассоциирующий Круга с «девяностыми», для всероссийской аудитории он — бесспорный дебютант 1999 года наряду со, скажем, Земфирой, и феномен того же переломного года наряду с Путиным, юбилеем Пушкина, журналом «Афиша» и всем прочим вплоть до бомбежек Югославии, второй чеченской войны и (хотя, очевидно, это одно и то же) самой жестокой предвыборной кампании новейшего времени. Никто, понятно, не мог знать, что Кругу останется жить всего три года, и что он уйдет почти одновременно с Сергеем Бодровым, с которым его, конечно, не принято ставить через запятую, хотя стоило бы — голоса и образы русского коллективного бессознательного, изнемогавшего уже в поисках нового и невозможного в девяностые своего «мы», — сколько их, этих образов, на самом деле? Они будут отваливаться, как ступени от ракеты, от России нулевых, останется один Путин, и в этом смысле трудно не увидеть закономерности. Заезженное «если бы был жив, за кого был бы» применительно к таким людям не имеет смысла — уже упомянутая Земфира, к примеру, выжила, но той роли, которую играла на старте, лишилась буквально в том же 2002, слом эпох закончился, начиналась собственно эпоха, которую мы сейчас доживаем под звуки у кого войны, у кого застегивающихся наручников, у кого просто тяжелого дыхания, обусловленного недостатком воздуха, и если представить, что в нынешней России остался жить классик нашего гангста-кантри — ну, пел бы он про своих жиганов, хоть в госпитале, как Лепс, хоть за границей, как Макаревич, до него и дела бы никому не было, музыка смолкла, как сказал бы в похожей общественно-политической ситуации поэт Блок (про воздух, впрочем, он тоже говорил и тоже в той же ситуации). Осталась только уже совсем не щемящая, а наоборот, раздражающая «С чего начинается родина», под которую семидесятилетний уже Путин возлагает венок к памятнику Штирлицу, очевидно, завершающему (Бог даст, новых уже поставить не успеют) государственную постмодернистскую линию в монументальном искусстве, когда вместо реальных героев в бронзе увековечивают фантомов из советского кинематографа, как будто признаваясь (себе?), что и сама Россия, рожденная в 1999-м, так и осталась фантомом из записок тогдашних пиарщиков, Вавиленов Татарских и Глебов Павловских.

Круг, конечно, тоже был в том числе пиарщиком — своим, — и дошансонная бардовская (а также, согласно легенде, таксистская) его карьера до сих пор не просто не изучена, а игнорируется даже фанатами — как допетровская история тех мест, на которых построен Петербург, и которые политически правильно считать необустроенными до Петра болотами. Круг до того, как он стал Кругом, то есть не Круг еще, а Воробьев — предмет не умиления, но неловкости, преодолению которой, видимо, посвящены все легенды о генезисе его творчества, в том числе знаменитая история про добытый где-то засекреченный муровский словарик блатной лексики двадцатых годов. Был словарик в реальности или нет, никто не знает, но слова из того времени (слова, которые современные Кругу бандиты от него же и узнавали, они не говорили на этом языке) нам вернул Круг, и записанные со слов тверской сводницы Клавки Помидорихи песни, к которым можно отнести не только «Фраера», но и эталонный и с точки зрения этого языка, и с точки зрения опять же постмодернистского переосмысления классики вольный кавер «Мурки» — «Не спалила, любила», — эти песни романтизировали не столько современную Кругу криминальную этику, сколько догулаговскую криминальную культуру «социально близких», которую в известной степени можно отнести к периферии отечественного авангарда тех лет, к эпохе Малевича и Хармса, Маяковского и Родченко — они, бесспорно, поняли бы язык Круга и не стали бы снобствовать по отношению к нему.

В отличие от Северного, Высоцкого, Розенбаума, эмигрантских исполнителей, которые так или иначе следовали непрерывной линии от Вертинского и Петра Лещенко (и что если мы поставим в тот же ряд, пусть и с оговорками, еще и Галича — в конце концов, он сам порождение феномена «интеллигенция поет блатные песни»), Круг революционен, его линия начинается с него, а наследует Кругу не столько псевдотюремный перегной усредненного радиошансонного формата, сколько «взрослая» эстрада десятых, постшансон — Лепс, Михайлов, Ваенга.

Его главный и им же самим никогда не превзойденный хит определил его репутацию, но если слушать Круга подряд, можно удивиться — конечно, песен про тюрьму, этап и про «взял конфет, а мне сказали, не воруй» хватает, но еще больше — совсем не криминальной лирики, нежной и обезоруживающе неироничной, как добрая половина того же альбома «Мадам» или вышедшая незадолго до гибели «Мышка» с элементами крайне неожиданного для ресторана «Лазурный» регги. Нельзя пройти и мимо тогда еще не такого, как теперь, модного патриотизма — «Тишину» («если свечи погаснут, есть звезда, та, которая будет гореть всегда, это вера, надежда, любовь моей жизни — Россия») можно петь и на правительственных концертах на Красной площади, а есть и совсем экзотика — когда отсидевший герой «А сечку жрите сами» приходит в ресторан и сует танцовщице деньги — «Ты ж ножками, ножками давай, душа за Россию болит». Круга двадцать лет как нет, а с душой все по-прежнему.

Спустя несколько месяцев после гибели Круга группа «Тату» (есть ли что-то более перпендикулярное этому полукриминальному толстяку, чем две школьницы-лесбиянки?), представляя Россию на «Евровидении», пела «Не верь, не бойся, не проси», — такой буквально манифест криминальной составляющей в постсоветской русской этике, выведенный на международную аудиторию, но та, будучи в целом довольно глупой и нелюбопытной, даже уже будучи знакомой (через полтора десятилетия их воспоет Робби Уильямс в Party like a Russian) с богатыми татуированными россиянами, не стала вникать в эту особенность русской культуры, лишив себя шанса лучше узнать и понять нас и сделав стопроцентным риск нынешнего столкновения и разрыва. Не то чтобы иностранцы, не желавшие слушать Круга, заслуживают какого-то упрека, но представьте, как сложилась бы история человечества, если бы они его послушали и перевели. Между прочим, Круг — единственный поэт, которого публично цитировал Сергей Шойгу. Может быть, это тоже имеет значение.

Сергей Мохнаткин

Сергей Мохнаткин впервые попал в новости как