Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

Если главным публичным оппонентом Горбачева в 1988 году (на XIX всесоюзной партийной конференции, ставшей его фактическим бенефисом) Ельцин стал с подачи самого Горбачева, то последующее превращение в бесспорного лидера парламентской оппозиции — это исключительно его заслуга. Межрегиональная депутатская группа, в которую вошел расстрига из политбюро, вся целиком состояла из советских Гавелов и Валенс. Там был великий Сахаров, там были крупнейшие интеллектуалы от Аверинцева до Черниченко, ярчайшие политики от Собчака до Старовойтовой — стать лидером такого состава задача была нетривиальная, но Ельцин справился, и никого даже не смутило, что с монополией КПСС будет бороться ветеран партийной номенклатуры. Дальше — приход к власти в РСФСР, смещение Горбачева с помощью роспуска СССР (поставьте себя на место Ельцина — вы бы решились?), а дальше — восемь лет у власти до действительно добровольной и обусловленной исключительно физиологией передачи власти преемнику, которого сам же и выбрал.

Ни Сахаров, ни Путин, ни Горбачев — никто бы не справился с теми вызовами, с которыми на протяжении восьми лет справлялся Ельцин. Первое настоящее чудо, которое удалось ему совершить — подчинение армии. Недалекий десантник Грачев, командовавший ею в самое тяжелое для страны время, заслуживает права быть высеченным в российской горе Рашмор. В последние советские год-полтора армия, то и дело становившаяся для Горбачева ключевым инструментом решения внутриполитических проблем, была близка к тому, чтобы стать самостоятельным политическим институтом, и будь во главе ее хоть кто-нибудь решительнее горбачевского маршала Язова, назначали бы мы теперь свидания под памятниками советскому Пиночету. Угроза военного переворота оставалась важнейшим политическим фактором до самого крушения СССР. Ельцин и Грачев сумели свести эту угрозу к нулю; жаль, что оба унесли все тайны в могилу, но можно догадаться, что главным секретом была своего рода амнистия, помноженная на приватизацию — вместо строительства новой «демократической» армии Грачев, даже не заставляя советских офицеров переприсягать новому государству, позволил им безраздельно владеть всем, чем они распоряжались по службе, превратив потенциальных карбонариев в мелких и не очень бизнесменов — один торговал оружием, другой недвижимостью, третий секретами, и никто даже не сел. Самый крупный коррупционный скандал в армии — распродажа имущества Западной группы войск (по популярной версии, именно за то, что докопался до каких-то немецких секретов, был убит журналист Холодов) — не повлек за собой никаких репрессий в армии, одиознейший генерал Бурлаков, лично распродававший имущество, дожил до путинских времен и был с почетом похоронен как заслуженный ветеран. Неудивительно, что в 1993 году армия выбрала сторону президента.

Очевидно, вторым если не чудом, то великим изобретением Ельцина, стала оппозиция его величества, созданная им вместо доставшейся по наследству от Горбачева парламентской оппозиции и существующая до сих пор. Сейчас, когда мы наблюдаем сворачивание придуманных в прошлом году партийных проектов типа партии Прилепина или партии «Фаберлик», можно заметить, что даже годы спустя Путин не решается усложнять доставшуюся ему в наследство ельцинскую партийную систему. С ЛДПР было ясно все с самого начала — о связях Жириновского с КГБ убедительные слухи ходили еще тридцать лет назад. Соседа Ельцина по цековскому дому на «Белорусской» Геннадия Зюганова в мурзилочности упрекали гораздо реже, хотя в наше время, когда КПРФ уже совсем не стесняется своей подконтрольности Кремлю, стоит, по крайней мере, допустить, что и тогда партия Зюганова оппонировала Ельцину понарошку. Понарошку — но очень успешно, сыграв ключевую роль в нескольких политических кризисах, когда казалось, что режим вот-вот падет. 1996 год помнят все, но был ведь и 1998-й, когда единовременное обнищание без преувеличения всего народа обернулось не сожженным Кремлем и повешенными олигархами, а всего лишь опереточным правительственным кризисом с попыткой возвращения Черномырдина (Ельцин снял его весной, и, откровенно говоря, трудно поверить, что спустя полгода он всерьез хотел возвращения этого опасного тяжеловеса на вторую позицию в государстве) и полугодовым правительством Примакова-Маслюкова, расчистившим дорогу к власти Путину. Сейчас ясно, что это была гениальная политическая комбинация, и кто же ее придумал? Тот же гений, который в 1993 году превратил парламентскую Россию в сверхпрезидентскую, а в 1996-м устроил непопулярному Ельцину гарантированный второй срок. Не нужно искать теневых российских Макиавелли (людей, которые были бы рядом с Ельциным на протяжении всей его восьмилетки, просто не существует в природе), лучше посмотреть правде в глаза и признать, что тем гением сам Ельцин и был.

Узурпировав власть в едва ли не самой свободной стране мира (свободнее, чем СССР 1991 года — только нынешнее Сомали), Ельцин с нуля создал систему власти и политическую культуру постсоветской России. Лишенный каких бы то ни было комплексов, морали (и, очевидно, веры в Бога), он сумел выстроить отношения государства с обществом так, чтобы окно возможностей для его оппонентов было ограничено с радикальной стороны 1993 годом, а с умеренной — 1996-м, то есть из каждого политического кризиса выходов может быть только два — либо вы делаете вид, что признаете честную победу власти, либо в вас будут стрелять. Самый последовательный и верный ученик Ельцина — претендовавший когда-то на его место Лукашенко, но и Владимир Путин, как мы видим, за все свои двадцать лет ни разу, вот и сейчас тоже, не вышел за пределы придуманной Ельциным системы координат. Омоновцы на улицах Москвы и Петербурга — прямые наследники омоновцев 1992 и 1993 года, гонявших «красно-коричневых» и зачищавших Москву после танковых атак на Белый дом.

Само по себе силовое сословие, ставшее основой социальной базы Путина, возникло и воспиталось задолго до появления Путина-преемника. Ельцин вначале создал «путинский» класс, и только потом поставил над ним Путина. Поворотной точкой, очевидно, была первая чеченская война, создавшая силовика как субъект в нынешнем виде, но и до Чечни среди по-настоящему исторических ельцинских реформ стоит выделить беспрецедентное повышение статуса МВД. Не считая сталинских времен, когда милиция подчинялась лубянскому ведомству (но и в нем была вторым сортом, как пограничники в нынешней ФСБ), глава полицейского ведомства никогда не входил в политическое руководство страны, это не удалось даже Николаю Щелокову, близкому другу Брежнева, реформатору милиции и ее фактическому создателю в окончательном и дожившем до наших времен виде. Только Ельцин догадался снять с полицейщины все прежние ограничения, только при нем милицейская карьера стала престижнее армейской. При нем же появились и новые, невиданные раньше ведомства «в погонах» от МЧС до налоговой полиции, а публикации середины девяностых о тогдашнем верховном силовике Коржакове, назначавшем министров и вмешивавшемся в дела большого бизнеса от нефтянки до медиа, заставляют вспомнить Сечина и прочих бизнес-силовиков нашего времени — при всем почтении к ним, не они придумали этот порядок.

Опыт Ельцина по удержанию власти в самых неблагоприятных условиях — бесценен. Даже в условиях своей абсолютной непопулярности и массовой нищеты, он ни разу не был всерьез близок к потере власти, и за исключением двух недель в октябре 1993-го умудрялся вести себя так, чтобы у людей не было ощущения полицейской диктатуры. К его самым успешным изобретениям стоит отнести вытеснение политической оппозиции за пределы того пространства, в котором царствовал он сам — люди, выходившие на улицы в девяностые, по умолчанию отрицали не столько власть Ельцина, сколько новую российскую государственность как таковую. Никогда