Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

заказывал мне интервью заслуженных летчиков (годы спустя я начну встречать их имена на бортах новых «суперджетов» — старики умирают, их именами станут называть самолеты, и есть легенда, что незнаменитые имена достаются отечественным машинам именно как группе риска, чтобы не было новостей типа «самолет «Пушкин» сгорел на полосе») и заслуженных пассажиров (только благодаря Егору я смогу познакомиться, например, с Галиной Вишневской), но самое удивительное было с рубрикой «история профессии» или как-то в этом духе. Первая профессия, которая досталась мне, была бурлак — ну допустим; почитав какие-то мемуары, я написал про бурлаков. А дальше Егор говорит — нужен текст про самураев. Мне придется искать какого-то увлеченного самураями знакомого, просить его написать конспект, из которого я потом сделаю статью — это очень неспортивно, но в свое оправдание скажу, что в ночь перед сдачей текста я буду звонить Егору и просить его освободить меня от этой повинности, но это был Егор, и он действительно умел разговаривать так, что отказать ему было по-настоящему невозможно. «Хорошо, Егор, самураев сдам к утру».

Можно я сейчас скажу вам спасибо, Егор? Спасибо вам от меня за то, что я такой — благодаря вам.

Я не хочу сегодня говорить о Егоре как об идеологе национализма и как о человеке, вернувшем русскую идентичность целому поколению молодой интеллигенции (но это правда; однажды я выступал перед русской частью коллектива Гугла в цюрихском офисе, думая, что меня зовут как известного журналиста, ветерана Болотной, жертву нашумевшего покушения, в конце концов — нет, этим сумевшим прорваться в глобальную IT-элиту молодым русским я был интересен прежде всего как знакомый Просвирнина, все вопросы были о нем, и немного о Галковском, моду на которого в этом поколении, впрочем, тот же Егор прежде всего и создавал; это был 2014 год). Я прощаюсь сегодня прежде всего со знаковым, выдающимся русским медийщиком, человеком, в одиночку протаптывавшим те пути, по которым иду сегодня я и не только я, человеком, сумевшим состояться в, казалось, давно устоявшейся индустрии, не оглядываясь на ее форматы, обычаи и традиции, настоящим визионером, первопроходцем, человеком, который свой статус большого медиаменеджера не выклянчил и не насосал, а соткал из воздуха — из русского воздуха, как уточнил бы он сам, и я бы сказал «да, конечно». И слово «воздух» в контексте трагической смерти — мы помним его в пушкинской лекции Блока, и помним, что та нехватка воздуха, от которой у Блока умирает поэт, вскоре убьет и его самого. Какой бы ни была разгадка случившегося с Просвирниным, реальная причина его смерти та же — недостаток воздуха, и каким бы вульгарным социологизмом это ни было, уверенно скажу, что любое из слитых прессе объяснений (алкоголь, наркотики, ссора с женой) в сочетании с гармонией и благополучием ни к чему трагическому не привело бы — грубо говоря, если бы он прыгал с, как он того заслуживал, первого этажа рублевского особняка, ничего бы не случилось. Но ему досталась съемная конура в сгнившем сталинском доме с армянским шалманом.

И еще: человек, кончающий с собой в ситуации, когда буквально таких же, как он, регулярно забирают в тюрьму, все-таки отличается от человека, кончающего с собой в спокойной обстановке. Просвирнин одно время восхищался Тесаком, они были знакомы, и кто докажет, что страшные подробности смерти Тесака в сочетании со всеми остальными депрессивными обстоятельствами не стали той последней каплей, которая привела к этому финалу?

За сутки до Егора умер Эдуард Дорожкин, которого я тоже немного знал по прошлой жизни (по «Русской жизни»), и я не уверен, будет ли это спекуляцией, но как общий знакомый обоих, скажу осторожно, что они были очень похожи и по степени природного таланта, и по его соотношению с невостребованностью и невписываемостью в институциональный медийный мир. Без преувеличения гениальному Дорожкину карьеру сломала обидчивость одного глянцевого жучка, не сумевшего на язвительные слова ответить ничем, кроме доноса в американский офис «Конде Наста». И тот воздух, нехватка которого убила Дорожкина — он же не девается никуда, им кто-то пользуется. Те глянцевые капитаны, которые заняли его место, тот же доносчик, ставший потом известным кинорежиссером, да и я, и все, кто не может пока назвать себя отмененным, растоптанным, исчезнувшим. Здесь действительно есть повод для чувства вины — если воздуха не хватает, а ты еще дышишь, возможно, с тобой что-то не то. И если время по-настоящему подлое, людей стоит оценивать именно по этому показателю — кто не выдерживает этого времени, только тот по-настоящему и безупречен. В нашу неустроеность и невостребованность теперь то и дело вторгается смерть, и они идут единым фронтом — те, кто сажает и потом насилует и убивает в тюрьме, и те, кто занимает законное место лучших из нас, те, кто интригуют и добиваются того, чтобы нас не было — в медиа, в политике, в жизни. Но смерть здесь и последняя защитница и последний судья — те, кто свысока похлопывают по мертвому плечу Просвирнина или Дорожкина, поеживаются от того, что знают, какие слова (или никаких вообще) скажут после их смерти.

Загадочная трагическая гибель обрекает Егора на то, чтобы на годы вперед быть героем самых жутких городских легенд и слухов, но и — легендой как таковой. Знаменитейший журналист, который, погибнув в 35, встал в один ряд с Лимоновым и Крыловым, оставил после себя десятки неустаревающих текстов, и формат, и жизненную философию, и политическую — тут пусть завидуют и пропагандисты, и иноагенты, и те, кто смотрят теперь свысока. Он в русской культуре навсегда в отличие от многих других. Его смерть сводит на нет всю его конфликтность и невыносимость, оставляя только бесспорное значение и влияние. Он здесь, и он никуда не денется.

Евгений Шапошников

Умер маршал Шапошников. В некрологах пишут — последний маршал, и это странно, совсем недавно мы хоронили последнего Маршала Советского Союза Дмитрия Язова, получившего это звание за полтора года до крушения СССР; наверное, стоит уточнить, что Евгений Шапошников был последним из оставшихся в живых маршалом рода войск, маршалом авиации, и это звание в советской военной иерархии стояло ступенькой ниже того, которое носил Язов. В сухопутном эквиваленте маршал авиации — это генерал армии, но даже такое, не самое высокое в его роде войск, звание, Шапошников получил из рук президента Горбачева в самом конце августа 1991 года, уже будучи министром обороны СССР и уже в тот период, на финишной прямой существования Союза, когда ни министерский статус, ни маршальское звание ничего уже не стоили.

Собственно, в этом и заключается основная ошибка всех некрологов по его поводу. Классическая мемориальная традиция подразумевает, что, провожая человека, правильно будет называть его по самой высокой должности. Когда десять лет назад хоронили Черномырдина, не было ведь заголовков «умер бывший посол на Украине» или «умер министр газовой промышленности СССР» — нет, хоронили бывшего премьера, и это логично. В резюме маршала Шапошникова строчка «министр обороны СССР» звучит, откровенно говоря, издевательски. На самом деле никаким министром обороны СССР он не был, да и никакого СССР к тому моменту, когда его назначили, не было тоже — собственно, само его назначение только потому и произошло, что вернувшийся из форосской изоляции Михаил Горбачев, первым делом сменивший силовиков (отправив в отставку всех участников ГКЧП, севших в тюрьму), обнаружил вдруг, что реальных полномочий ему почему-то перестало хватать, и новые его назначенцы, в том числе и.о. министра обороны Михаил Моисеев, не могут приступить