Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

не было речи о том, что цель протеста — смена власти при сохранении сложившихся порядков, даже флаги у оппозиционеров девяностых были совсем другие, не бело-сине-красные. Искусственное гражданское противостояние позволило Ельцину превратить миллионы своих оппонентов в субкультуру (а не политическую силу) и царствовать, не обращая внимания на них. Нынешняя, инспирированная Путиным радикализация «несистемной» оппозиции всего лишь воспроизводит ельцинскую технологию. Зрителям «Дождя» предстоит жить с самоощущением читателей газеты «Завтра» девяностых, пока Путин выбирает себе преемника.

Свобода слова, свободные выборы, парламентаризм, демонтаж монополии КПСС, свободный выезд из страны, даже частный бизнес — наследие Горбачева, многими до сих пор приписываемое Ельцину, и понятно почему. Без этого наследия слишком будет бросаться в глаза, что на самом деле оставил нам Ельцин, реальный основатель Российской Федерации и реальный основатель той системы, которую незаслуженно называют путинской.

Борис Пастернак

История первой западной публикации «Доктора Живаго» на русском оставалась нерасследованной до начала XXI века, и честь открытия здесь принадлежит знаменитому журналисту радио «Свобода» Ивану Толстому, который в своем документальном детективе «Отмытый роман Пастернака» описал драматические события 1958 года, когда самолет, в багажном отделении которого ехала в Италию рукопись Пастернака, экстренно посадили на Мальте, чтобы оперативники ЦРУ смогли сфотографировать все страницы книги и немедленно отправить полученную копию в типографию — иначе Нобелевский комитет не смог бы наградить Пастернака, в зачет идут только книги, изданные на языке оригинала. Чуть позже американец Паоло Манкозу в своей монографии «Контрабандисты, бунтари, пираты» исследует судьбу всех машинописных копий рукописи Пастернака и подтвердит роль ЦРУ в организации первого русскоязычного издания. Увлекательная игра на стыке литературоведения и политической истории — сюжет заведомо не массовый, только для ценителей; книга Толстого вышла в 2009 году, поклонники Пастернака пообсуждали, да и забыли, и даже теперь в новых обсуждениях судьбы «Доктора Живаго» расследования пятнадцатилетней давности не всплывают.

А что за обсуждения — на днях поэт Герман Лукомников на выставке в центре Андрея Вознесенского обнаружил такую табличку у экспозиции, посвященной Пастернаку: «В 1957 году роман «Доктор Живаго» был опубликован на итальянском языке. Рукопись романа попала сперва в британскую разведку, затем была передана в ЦРУ. Роман был высоко оценен американской разведкой, и было принято решение издать роман на русском языке. В 1958 по заказу ЦРУ роман был издан в Голландии небольшим тиражом, в первую очередь, для пользования агентурой ЦРУ в Европе. В 1959 году тиражом уже 9000 штук роман был издан несуществующим парижским издательством Société d’Edition et d’Impression Mondiale. Издание было выполнено в карманном формате и, по задумке американских спецслужб, распространялось среди советской молодежи, приехавшей на Всемирный Фестиваль молодежи и студенчества в Вене». Допустим, конкретный выставочный клерк, которому поручили сделать табличку, быстренько прогуглил, что-то нашел и переписал, нет большого скандала. Но тут оказалось, что и в последнем издании российского книжного гиганта «Эксмо» большими буквами на суперобложке написано почти то же самое (только вместо Вены — Брюссель): «Первую русскоязычную версию «Доктор Живаго» (подготовленную при содействии американских спецслужб) раздавали бесплатно на выставке в Брюсселе, что вызвало недовольство советских граждан и властей. 23 октября 1958 года Борису Пастернаку присудили Нобелевскую премию по литературе».

Через две точки уже можно провести прямую — и, как известно, только одну, ну и понятно, куда она ведет. Если не подозревать сговор между издательством и выставкой (да и откуда ему взяться) и не фантазировать по поводу централизованно спускаемых в культурную сферу методичек, мы видим, что участие ЦРУ как самый важный, самый существенный эпизод биографии пастернаковского романа — это уже данность, общее знание. А поскольку известно, откуда и когда это знание взялось, то между точкой А, в которой Толстой написал про посадку на Мальте, и точкой Б, в которой об этом пишут на обложке массового издания, наверное, должны быть какие-то промежуточные звенья, способствовавшие превращению необщего знания в общее — условно, телепередача Малахова, или какой-нибудь бестселлер в духе Дэна Брауна, или кино с Данилой Козловским, или хотя бы речь Путина — то есть что-нибудь такое, благодаря чему о роли ЦРУ в судьбе «Доктора Живаго» узнали бы все. А такого эпизода как раз и не было, есть точка А, точка Б, а между ними — ничего.

Хотя — ну как ничего. Все ведь понимают, что на самом деле находится на нашей временной шкале между 2009 и 2023 годом, и, перечисляя особенности прожитого времени, никто, конечно, не вспомнит никаких особенных литературоведческих или исторических дискуссий о Пастернаке, их нет даже в самом длинном списке главных событий полутора десятилетий. Зато есть политический контекст и многолетние успешные государственные старания по превращению внутрироссийского противостояния в международное — самым ярким символом этой манипулятивной игры, очевидно, стоит назвать феномен иноагентства, когда критики режима уже практически по умолчанию провозглашаются проводниками иностранных интересов на зарплате, но вообще много всего было — и независимую прессу громили в том числе с помощью ограничений для иностранных инвестиций в медиа, и оппозицию репрессировали, объясняя это «анатомиями протеста», и даже на украинском фронте, если послушать официальную риторику Москвы, Россия воюет совсем не с украинским народом, а с НАТО.

Пересказывая всю современную историю на языке российско-западного противостояния, власть привела в движение в том числе и те пласты, о которых и сама не думала. Все события и явления, без которых нас невозможно представить, а еще сложнее понять, оказываются помещены в «геополитическую» систему координат, и все прежние привычные представления обо всем начинают трещать по швам, в том числе и «Доктор Живаго» из классического шедевра русской прозы превращается в артефакт Холодной войны — не потому, что кто-то специально распорядился по этому поводу, а потому, что в координатах позднего путинизма прикосновение ЦРУ к рукописи оказывается более важным, чем то, что имел в виду сам Пастернак, и то, кем он был для русской литературы. Об этом становится известно из выставочных и книжных аннотаций, и это убедительнее, чем если бы какое-нибудь заявление о Пастернаке сделал Путин (или Нарышкин, или Мединский) — коллективное бессознательное низовых исполнителей впечатляет сильнее, чем любые слова, произнесенные сверху. Превращение Пастернака в персонажа российско-западного конфликта со стороны геополитического противника происходит само собой, и легко представить себе, что рано или поздно встанет вопрос и о Солженицыне, чей иммунитет, основанный на личных контактах с Путиным, слабеет год от года, а дальше, наверное, Бродский, который хоть и написал известные стихи про Украину, все-таки остается уехавшим на Запад антисоветчиком — то есть, по нынешним понятиям, врагом.

Об этом никто, кажется, не думал, но антизападная радикализация российского государства естественным образом влечет за собой буквальный демонтаж культуры не только применительно к современникам (в нашей-то традиции это вообще не проблема, гений и должен быть гонимым, а потомки переосмыслят и оценят), но и вообще. Все, кто подвергся государственной отмене в эти полтора года и раньше — люди не из вакуума, и, говоря, допустим, о Быкове, стоит помнить, что он едва ли не самый знаменитый биограф того же Пастернака, Гребенщиков — выходец из той же ленинградской неофициальной культуры, что и Бродский или Довлатов, и даже попсовая Пугачева была первым популяризатором стихов Мандельштама, исполняя песни на его стихи еще в те семидесятые, когда широкая публика не успела открыть его заново. И оказывается, это утопия — отменить Быкова, не