Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

(выдуманный, конечно, разговор, и именно на оттепельном материале) — мы же вам, левым эсерам, и места во ВЦИК оставили, и газеты ваши не запрещали, а вы вон что — ну и как тут без красного террора? Утопия, конечно, но на секунду представим — вот нет Пражской весны, и оттепель спокойно продолжается с косыгинским реформами, «Новым миром» и фильмами Хуциева, десять лет такой жизни — и нормальная страна без карательной психиатрии, афганской войны и пустых полок. Или перестройка без радикализма, без Карабаха и без Ельцина — тоже ведь, наверное, получше в итоге было бы, чем в реальности? Ну и медведевские времена — без «Стратегии-31» и без Болотной, чтобы никакому Путину или кто-то там его запугал арабской весной, не пришло в голову сворачивать медведевские эксперименты — отправил преемника на второй срок, а сам на Сардинию, жить в свое удовольствие, ходить по-соседски в гости к Кучме, почему нет?

А вот нет. У Трифонова был роман о народовольцах «Нетерпение» — с некоторым укором, мол, поторопились, не дождались объективных исторических условий для революции, пропали зазря, но вообще-то нетерпение, нетерпеливость — естественное человеческое свойство, и можно, конечно, нафантазировать общество, в котором люди лишены этого свойства — но тогда это уже не люди будут, а роботы (или рабы — вспомним сталинский тост, в котором ключевым было как раз «терпение»). Страну населяют живые люди, человеческие качества которых одинаково не понравятся и протестным радикалам, и унтерам пришибеевым — живой человек в равной мере способен и пользоваться предоставленными, пусть и ограниченными, возможностями, и добиваться большей свободы взамен той, которая ему выделена сверху. Наверное, эти качества противоречат друг другу — но кто сказал, что противоречие должно отпугивать? На противоречиях все в жизни и держится, и желание преодолеть их ведет в утопию, а на самом деле — буквально в ад.

Репрессивный террор и революционная анархия всегда идут рука об руку, и, в общем, не имеет принципиального значения, кто на очередном витке оказался сильнее — и так плохо, и так. А хорошо — только тогда, когда мент и протестующий, каждый своим способом, достигают некоторого баланса и, даже будучи максимально рассерженными, ведут себя как люди. Наверное, это тоже утопия? Да вообще нет, и история знает массу примеров, когда поколение назад кровища и ад, а теперь — сидят на веранде, пьют кофе и все у них хорошо. Но чтобы оказаться в той точке, где веранда и кофе, надо, наверное, весь ад допить до дна — как Испания в тридцатые, как Германия в сороковые, как Балканы в девяностые. Исторический катаклизм, национальную катастрофу (а давайте согласимся, что в России сейчас — именно национальная катастрофа; чего вам для нее не хватает?) невозможно остановить никаким активным действием, слишком сильна стихия, слишком слаб человек. Можно только дождаться, когда катастрофа выдохнется, заглохнет, закончится. Все, кроме самозащиты и самоспасения — травмоопасно, изматывающе и бессмысленно.

А Мохнаткина жалко, и давайте его помнить.

Борис Ельцин

Борису Николаевичу Ельцину — девяносто лет.

Россия встречает эту, очевидно, славную дату в условиях, как теперь кажется, самого острого политического кризиса за многие годы, причем кризис без видимых и ясных причин был спровоцирован самой властью, зачем-то отравившей и посадившей Навального, а теперь пытающейся перевести общественные отношения в стране в белорусский полицейский формат. В такой обстановке естественным кажется, вспоминая демократические девяностые, вздохнуть и сказать, что время, конечно, было суровое, но уж такого Борис Николаевич себе не позволял. Не цеплялся за власть, терпел оппозицию, уважал свободу прессы — ну, все в курсе. В юбилейный день мы, конечно, много такого услышим.

И правдой это, конечно, не будет, другое дело, что сама по себе правда как сущность в наше время отчасти утратила свое абсолютное значение, и типичный наш современник в зависимости от политических привязанностей привык считать правдой только то, что нравится лично ему. И если кому-то нравится мечта о прошлом как о времени свободы — что ж, пожалуйста, никто и не собирается переубеждать. В конце концов, и тридцать лет назад, когда эпоха Ельцина начиналась, все было примерно так же. Не имея четкой картины мира и собственного образа будущего, первые недовольные постсоветской России ориентировались на прошлое, оппонируя Ельцину с позиций во многом выдуманного вчерашнего дня.

Первый раз они вышли на улицы Москвы 23 февраля 1992 года — был первый постсоветский день советской армии, оппозиция хотела возложить венки к Могиле неизвестного солдата, мэрия, опасаясь толп у стен Кремля, запретила любые митинги в этот день, но потом вроде бы достигли компромисса, разрешив «красно-коричневым» митинговать на нынешней Триумфальной (тогда площади Маяковского), но, — тогда еще все было в новинку, — митингующие, конечно, решили идти к Манежной, был прорыв оцепления, перевернутые милицейские грузовики и беспрецедентно жесткий разгон, который в тогдашней оппозиционной прессе назвали «Кровавым воскресеньем», но название не прижилось — и потому, что та пресса была невлиятельна, и потому, что разгоны митингов очень быстро стали для Москвы обыденностью, а до октября 1993 года оставалось меньше двух лет.

Такую историю несложно запараллелить с нашим временем. Но были ведь и другие. Например, за две недели до той, первой разогнанной демонстрации по Москве ходили колонной лоялисты, требовавшие, между прочим, отставки главы администрации президента Юрия Петрова. Представьте себе сейчас демонстрацию «Единой России» под лозунгом «Долой Вайно». «Демократическая Россия», поддерживавшая Ельцина, в 1992 году митинговала за отставку Петрова — друг Ельцина по обкомовским временам и преемник его во главе Свердловского обкома КПСС после переезда Ельцина в Москву, Петров считался серым кардиналом Кремля, саботирующим демократические и рыночные реформы и манипулирующим Ельциным в интересах затаившейся советской номенклатуры. Помимо Петрова, тогдашняя пресса называла серым кардиналом еще одного свердловского соратника Ельцина — Геннадия Бурбулиса, занимавшего загадочную должность государственного секретаря Российской Федерации. В историю, впрочем, Бурбулис войдет исключительно как человек, официально и торжественно, как будто речь идет о высокопоставленном иностранном госте, принимавший от имени российского государства в Кремле мексиканскую актрису Веронику Кастро, которая сыграла главную роль в популярном сериале «Богатые тоже плачут». В начале 1993 года должностей лишатся и Петров, и Бурбулис, а позиция серого кардинала, манипулирующего Ельциным, станет плавающей, и в каждый конкретный момент тогдашние профессора-соловьи (а они же и изобрели политический термин «окружение Ельцина»; еще было более изящное «коллективный Распутин») были готовы объяснить публике, что страной на самом деле управляет тренер по теннису Шамиль Тарпищев, или охранник Александр Коржаков, или администратор Чубайс, или олигарх Березовский, или журналист Юмашев, или дочка Ельцина Татьяна — и давайте хотя бы сейчас, перебрав все эти имена, обратим внимание, что если фавориты менялись с такой калейдоскопической быстротой, то, наверное, никому из фаворитов в действительности не удалось подчинить Ельцина себе, и вся эта политология про «коллективного Распутина» ничего на самом деле не стоила, Ельцин управлял собой сам вне зависимости от того, кто в тогдашних московских гостиных считался реальным хозяином Кремля. Не надо лишать Ельцина субъектности, его манипулируемость — вероятно, самая удачная черная легенда, которую удалось выдумать современникам.

Зато, очевидно, совершенно правы были те лоялисты девяностых, кто восторженно говорил об удивительном, почти зверином политическом чутье Бориса Ельцина. По-хорошему, человек, сделавший капээсэсовскую карьеру со дна до политбюро, и не мог не обладать таким чутьем, но, кажется, никто из людей, повторявших эту формулу, так и не решился оценить с точки зрения звериного чутья всю политическую биографию Ельцина, хотя она в этом смысле очень непротиворечивая —