Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

случайный прохожий, который с бутылкой шампанского и банкой икры в авоське шел по Триумфальной площади к кому-то в гости встречать новый год и, сам того не желая, оказался посреди разгоняемого митинга, вступился за какую-то женщину, которую слишком жестко задержали омоновцы, и сам оказался в автозаке. Это такая довольно частая беда «правозащитных» новостных сюжетов — из лучших побуждений, чтобы публика не проходила мимо, упрощают донельзя, доводят до какого-то совсем лубочного состояния, добиваясь, наверное, на старте повышенного сочувствия, а при втором, более спокойном взгляде — разочарования и вывода «все не так однозначно». Так было с «Новым величием» — «дети просто собирались в кафе и болтали о политике» (на самом деле — в чате сторонников Вячеслава Мальцева обсуждали его «революцию»), так было с «Сетью» — «просто играли в пейнтбол» (спустя год после начала общественной кампании в защиту «Медуза» обнаружит в деле даже реальное убийство), и хотя вновь обнаруживаемая неоднозначность не оправдывает ни сфабрикованные дела, ни пытки, ни приговоры, осадок каждый раз остается, ну и вырабатывается привычка — когда с порога говорят о невиновности, не спеши верить, лучше разобраться. С Мохнаткиным ровно так — потом выяснится, что ходил на все митинги с начала нулевых, и история про случайного новогоднего прохожего вряд ли правдива — но что, разве это повод сажать на годы? Два с половиной года ему дали за ту Триумфальную, единственный реальный срок в истории «Стратегии-31» (сейчас, наверное, уже нужно объяснять, что это такое — статья 31 российской конституции гарантирует свободу собраний, и Эдуард Лимонов вместе с Людмилой Алексеевой придумали собираться на Триумфальной площади 31 числа каждого месяца, в котором 31 день; главная протестная традиция конца нулевых, до Болотной).

В автозаке он поедет вместе с Лимоновым, и писатель, не зная еще имени, запомнит его — крепкий мужик откуда-то из провинции, дрался уже внутри автозака, разорвал цепь на наручниках, выломал автобусный поручень, сломал омоновцу нос. Тут ведь уже и не скажешь, что посадили ни за что, но с другой стороны — не запрещали бы митинги, не было бы драк, ничего бы не было. Мохнаткина признали политзаключенным, на следующих митингах скандировали «Свободу Мохнаткину», традиция 31 чисел укрепится новым героем, а в годовщину ареста Мохнаткина на Триумфальной задержат уже (кажется, тоже впервые, если не считать Лимонова, которого обычно хватали еще по дороге на митинг, и это тоже станет частью традиции) знаменитого человека — Бориса Немцова, который встретит новый год в спецприемнике. Когда начнутся митинги на Болотной, и вторым (после «честных выборов») их лозунгом станет «Свободу политзаключенным», уходящий президент Медведев, еще хранящий свою репутацию либерала, решит пойти по этому пункту навстречу протестующим, может быть, нарочно играя с ними — умение договориться между собой никогда не было сильной стороной российской оппозиции, сводный список так и не получился (считать ли политзеками националистов, а Пичугина и других фигурантов дела ЮКОСа, а как быть с регионами), и единственное имя, дошедшее до Кремля и согласованное Медведевым для помилования — это оказался Мохнаткин; его отпустили из тюрьмы за какие-то недели до истечения обоих, его и медведевского, сроков, и это воспринималось как большая победа протеста. Еще одной победой было спасение кошки Мохнаткина — она жила у него в колонии, администрация не разрешала выдавать ее при освобождении, но Мохнаткин добился, вышел вместе с кошкой.

И понятно, что система такого не прощает — и помилование под давлением митингующих, и непризнание вины (собственно, тогда все и узнали, что по закону для помилования необязательно признавать себя виновным), и кошку, и, вероятно, того, что в «простые люди» после тюрьмы он так и не вернулся, устроившись работать ко Льву Пономареву. На очередном митинге уже не потребовалось ждать, когда он подерется, просто схватили и утащили, новый срок, потом в колонии еще два добавочных — за сопротивление сотрудникам, но это было такое сопротивление, после которого каждый раз Мохнаткина увозили в больницу, последний раз — с переломом позвоночника. Просидел пять лет, вышел тяжелым инвалидом, лечился, спустя полтора года умер после очередной операции на спине.

Судьба — такая совсем диссидентская, Анатолий Марченко своего времени, но что это было за время? Самый интересный вопрос. Момент первого ареста Мохнаткина, новогодняя ночь 2009 года — что там по телевизору, «Мульт личности» с пародией на Путина и Медведева, или «Прожекторперисхилтон»? А в кино — первые «Елки» с блистательным камео Медведева, «на президента надейся, а сам не плошай»? Времена разрешенной, почти поощряемой фронды — даже на телевидении, а что говорить о кино, театрах или бумажной прессе (кто помнит «Эсквайр», каким он тогда был), медведевская либерализация, «свобода лучше, чем несвобода», и даже митинги по 31 числам — сколько новых, далеких от протеста людей пришло на них в то время, стояли чуть в стороне от активных нацболов, но считали важным прийти и не боялись автозака (хотя чего бояться — довезут до отделения, составят протокол и все, домой). И сколько было тех, кто был тогда далек от политики, гордился этим, ну и в самом деле — какой был курс доллара, какие зарплаты, какие возможности, какие покупки, какие отпуска, самая кульминация потребительского рая нулевых. Куда в ту картину впихнуть окровавленного Мохнаткина — не получается, вообще никак.

То есть теперь-то получается — теперь, когда война, когда убит Навальный, когда сколько народу сидит и сколько уехало. Теперь-то легко сказать (легко и, глядя на такие же, как в те времена, самодовольные лица прежних «системных», которые теперь ощутили себя диссидентами со стажем в своих уютных эмиграциях — легко и приятно), что все благополучие и вся дозированная свобода того рубежа десятилетий только для того и была нужна, чтобы прикрывать ментовской и гулаговский ад, который так и существовал, не меняясь, в том же виде, в каком он есть теперь и в каком он был в позднесоветские годы, и каждый, кто был доволен жизнью в своем 2009-м, соглашался с тем, что где-то за кадром очередной мент избивает очередного Мохнаткина. И, если совсем в общем виде — как-то ведь неправильно тогда жили, да? Очевидно, да, но кто скажет, как нужно было правильно — увольняться с работ, из «Стрелок», парков Горького, «Дождей», «Афиш» и «Эсквайров»? Идти митинговать — не в порядке моды, а зная, что можно и уехать в тюрьму на годы? Жизни посвящать всяким правозащитным делам, чтобы отделы кадров Хельсинкской группы и Сахаровского центра ломились от лучших резюме тогдашнего «креативного класса» — и чтобы никаких контактов с системой, никакого Капкова, никакого «Эха Москвы», никакой Высшей школы экономики? Даже в таком пересказе — очевидная утопия, нечто невозможное, фантастическое. Даже дозированная свобода и даже ограниченные возможности (а говоря тогдашним языком — даже суверенная демократия) — это же прежде всего свобода и возможности (и демократия), а эпитетами легко пренебречь. Делали что должно, и будь что будет, все правильно — но кто же тогда виноват, что теми возможностями оказалась вымощена дорога в 2024 год?

Кто виноват — а давайте поищем под фонарем, не такой ведь неразрешимый вопрос на самом деле. Самый трагический закон любой либерализации — той ограниченной свободы почему-то кому-нибудь всегда не хватает, всегда хотят больше и всегда нарушают тот задуманный либерализаторами баланс, который, как потом делается ясным, на самом деле только и возможен, а помимо него — либо обвал всего, либо заморозки. Так было с оттепелью, так было с перестройкой, так было и с медведевскими экспериментами; в застойные годы в какой-то пьесе Михаила Шатрова Свердлов укорял Спиридонову