Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

Люди, оппонирующие власти с более державно-патриотических позиций, чем она сама могла бы себе позволить, сейчас в России есть — это и Эдуард Лимонов, и Игорь Стрелков, и круг телеканала «Царьград». Сейчас эта ниша достаточно хорошо освоена, власть умеет с ней взаимодействовать, она может и приласкать, и репрессировать — в зависимости от нужд текущего момента. В Советском Союзе такое оппонирование (очень условно — «справа») было исключено, вероятно, прежде всего по внешнеполитическим причинам. Терпеть «левых» было нужно из соображений международной политкорректности — учитывали как травмированный ХХ съездом еврокоммунизм, так и самые буржуазные западные круги, с которыми советская власть как раз тогда и училась взаимовыгодно дружить — если совсем грубо, то «Новый мир» во многом и был нужен, чтобы итальянцы построили на Волге автозавод. А «правые» не нужны были ни для чего — разве что для дружбы с Китаем, но ее-то как раз в те годы и не стало (бои на Даманском — тот же 1969 год).

Круг «Нового мира» с его иногда игрушечным фрондерством, иногда реальной самоотверженностью был неизбежным результатом оттепельного ослабления идеологических гаек, и даже в самых радикальных проявлениях оставался в безусловно системном поле — это хорошо понимал самый умный и талантливый новомирский автор, посвятивший этому журналу немало обидных слов в «Теленке». «Октябрь» и лично Кочетов был аномалией, вот буквально — звезды так сошлись, и здесь имеет значение все: и новгородское происхождение (в двадцатые-тридцатые это был такой жутковатый социальный лифт — по мере того, как уничтожался старый Петербург, пустеющий Ленинград заселяли рабоче-крестьянской публикой из Новгородской и Псковской областей; самый знаменитый хозяин советского Ленинграда Григорий Романов тоже был новгородский), и возраст (вся сознательная жизнь — при Сталине — как при Путине у нынешних тридцати-сорокалетних из телевизора), и литературный дебют в самое нелитературное время — первый роман Кочетова «Журбины» вышел в 1952 году, это низшая точка развития советской литературы, исторический минимум творческой свободы и исторический максимум политических требований; «нормальные» писатели тогда ничего не писали вообще — Кочетов в этой обстановке сразу сделался литературной суперзвездой и даже возглавил ленинградскую писательскую организацию — за две недели до смерти Сталина. В отличие от старших коллег, в том числе гораздо более талантливых, он не имел писательского опыта ни в двадцатые, ни в тридцатые, не успел ни разу поколебаться с линией партии или пережить опалу. Он, чуть ли не единственный советский писатель с именем, успел состояться как литературная фигура в последние дни сталинизма, и его опала началась в противофазе со всей остальной литературой — когда Эренбург писал «Оттепель», и когда все, буквально все, кроме одного Кочетова вдохнули полной грудью внезапно обретенную свободу.

Для него одного эта свобода была ядом. Понемногу теряя карьерные позиции, он продолжил писать производственные романы по образцу принесших ему славу «Журбиных», но каждый раз срывался на почти антисоветскую сатиру — в его романах образцовым и, конечно, не существующим в реальности передовикам и новаторам вредили уже не выдуманные враги народа, а самые реальные деятели эпохи, в которых угадывались литературные (тот же Эренбург и Константин Симонов в «Братьях Ершовых»), а потом и политические (в романе «Секретарь обкома» среди отрицательных персонажей был выведен секретарь ЦК Фрол Козлов — в «Новом мире» на таких людей никто не замахивался, это было невозможно) знаменитости. «Чего же ты хочешь?» — итоговый, программный текст. Кочетов с помощью булгаковских приемов пишет огромный многофигурный портрет эпохи и, очевидно, с ужасом обнаруживает, что единственный положительный герой в нем –тот же, что и у Булгакова, мастер, писатель Булатов, которого, безусловно, с самого же себя Кочетов и срисовал. Больше ничего хорошего в советской Москве он не видит, и даже советские святыни в его оптике оказываются довольно чудовищны — негодяй-власовец, например, жалеет, что не эвакуировался, когда пришли немцы — так бы уехал в Ленинград, пережил бы блокаду, орден бы дали. А титульный вопрос — чего же ты хочешь, чего тебе, сукиному сыну, не хватает, — задает диссидентствующему фарцовщику один из шпионов-искусствоведов, бывший белогвардеец, ставший итальянцем. Кочетов понимает, что ни один советский человек на такой вопль уже не способен, все сломлены, все унижены, всех ждет самое страшное будущее.

Идиоты-шестидесятники решили, что в «Октябре» напечатан манифест новой реакции, инспирированный на самом верху. Верх же три месяца молчал, и единственная — разгромная, конечно, — рецензия на «Чего же ты хочешь?» выйдет только весной 1970 года, уже в других исторических условиях — будет разрушен «Новый мир», и вся система координат (а кочетовские шпионы работали, между прочим, под крышей ЦРУ-шного издательства New World!), в которой Кочетов боролся с шестидесятниками, рухнет. Будь он конформистом, он бы, наверное, был в первых рядах идеологов застоя, но в том и была его трагедия — главный нонконформист эпохи считался кем-то вроде Фамусова, а репутация борцов и пассионариев была у вполне лояльных людей типа Евгения Евтушенко. После «Чего же ты хочешь?» Кочетов сядет за книгу о зиновьевском Ленинграде — как Солженицын обнаружил вдруг необходимость «Красного колеса», чтобы понять, в какой момент национальная трагедия стала необратима, так и Кочетов отправился на поиски родового дефекта советской системы и, будучи сталинистом, предположил, что вся гадость — она оттуда, из досталинских времен. Роман остался недописанным, Кочетов (как считается, из-за болезни) покончил с собой, но, откровенно говоря, трудно представить, что ему, коммунисту, хватило бы сил — интеллектуальных, этических, — признать виновным не Зиновьева или Троцкого, а Ленина.

Судьба Всеволода Кочетова — притча о том, что честный охранитель рано или поздно станет оппозиционером. Власть всегда прагматична, цинична, лишена идеалов, и если человек всегда на стороне власти, то совести у него, вероятнее всего, нет — а если совесть есть, то лоялизм имеет конечный срок. Косвенным доказательством этой формулы можно считать судьбу одного из подчиненных Кочетова — ответсека журнала «Октябрь» Владимира Максимова, который в семидесятые станет знаменитым писателем-диссидентом и, эмигрировав, создаст (при поддержке ЦРУ — как в «Чего же ты хочешь?»!) знаменитый журнал «Континент», а в девяностые будет самым последовательным критиком уже ельцинской системы. И есть основания предполагать, что такую карьеру своего сотрудника Кочетов бы одобрил. Жаль, что не дожил.

Павел Судоплатов

Придя в гости к известному человеку, некто молодой и восторженный дарит ему коробку шоколадных конфет. В коробке спрятана бомба. Знаменитость открывает коробку, взрывается, погибает. Кто здесь герой, кому сочувствовать? Двадцать лет назад этот сюжет в пояснениях не нуждался. Мемуары Павла Судоплатова — культовый в определенных кругах книжный текст российских девяностых. Единственный топ-менеджер бериевского НКВД-МГБ, доживший до постсоветских времен, был готов рассказать свою правду и понимал, на каком языке разговаривать с современниками.

Тот, кого он — лично он, собственными руками, — взорвал с помощью конфетной коробки 23 мая 1938 года, не мог рассчитывать на симпатию российского постсоветского читателя. Убитый Павлом Судоплатовым Евгений Коновалец, лидер Организации украинских националистов (ОУН), для читателей судоплатовских мемуаров в равной мере ассоциировался с мифологизированными еще в советские годы бандеровцами, которые в войну служили Гитлеру, а после — убивали советских людей, — и с украинскими националистами девяностых, претендовавшими на особую роль в постсоветском украинском государстве, делавшем свои первые шаги на глазах обескураженных и возмущенных россиян первой половины девяностых годов. Предшественник Бандеры и Кравчука — так, очевидно, воспринимал Коновальца средний российский читатель двадцать с лишним лет назад, и хотя мемуары Судоплатова по