Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

Любой политик из прошлого — зеркало для современников. Вглядываешься в него и видишь себя, пытаешься догадаться — что о тебе вспомнят, что скажут, о чем напишут. В образцовой советской биографии Егора Лигачева (всю жизнь на комсомольской и партийной работе, даже не воевал, хотя по возрасту подходил идеально; оппоненты его об этом спрашивали, он отвечал, что был занят строительством социализма) главный и, наверное, самый интересный пункт — это как раз прижизненное столетие. Пусть смотрят на него те, кто сейчас на его месте — губернаторы, депутаты, начальники Старой площади, — пусть узнают в нем себя, пусть мечтают дожить до ста, пусть думают — зачем.

Максим «Тесак» Марцинкевич

Светлана Петренко, официальная представительница Следственного комитета, суровая женщина в бериевском мундире, выходит и говорит — так и так, мы выбивали из человека показания, на основании которых он сел бы еще на двадцать лет или пожизненно, но переусердствовали, и он, к сожалению, погиб, поэтому посадить его на новый срок не удалось.

То есть в действительности Светлана Петренко, конечно, формулирует немного иначе. Она говорит, что погибший в тюрьме человек «в совершенно спокойной доверительной беседе со следователем» сознался в нескольких убийствах, но при этом «не смог смириться с осознанием тяжести и бессмысленности совершенных особо тяжких преступлений» и поэтому покончил с собой. Но верить Светлане Петренко и воспринимать ее слова иначе как «мы выбивали из него показания, и он погиб» по множеству причин невозможно в принципе. И сама по себе логика, в которой человек незадолго до окончания своего тюремного срока вдруг добровольно напрашивается на новый огромный срок, и подчеркнутое «спокойная доверительная беседа» (значит, нужно зачем-то на этом делать акцент; заложники так обычно говорят — «на меня никто не давил»), и известные нам, в том числе записанные на видео в суде, свидетельства самого покойного, который рассказывал о психологическом давлении на него — нет, версия Петренко если и заслуживает каких-то обсуждений и споров, то только в том духе, нарочно ли они над нами издеваются, или уже сами настолько потеряли адекватность, что всерьез говорят о «спокойной доверительной беседе». Тут не «слово против слова», тут бериевский мундир и выражение лица против окровавленного трупа. Кому ты поверишь, юзернейм?

(В скобках замечание совсем для ценителей: Петренко дважды повторяет — «осуждает свои поступки, совершенные в прошлом, будучи приверженцем националистических взглядов» и «слишком поздно разочаровался в своих националистических взглядах, которые толкали его к убийствам», как будто националистические взгляды — это такая общественно опасная патология, сама по себе нуждающаяся в самой жесткой профилактике; на самом деле покойный был сначала национал-социалистом, потом, если верить его предсмертным письмам, либертарианцем — российские чиновники и силовики в таких вещах ориентируются не очень, но случая стигматизировать националистов не упустят, как можно догадаться, никогда).

Мы не знаем, был ли Тесак-Марцинкевич убит непосредственно, буквально, или же его довели до самоубийства, но эти тонкости важны, пожалуй, только для его будущих биографов — в самом же общем виде и так было понятно, что никакой свободы он при жизни не увидит. Реальная тюремная посадка за комментарии к кинофильму «Сталинград» сама по себе свидетельствовала о том, что у государства к Марцинкевичу какие-то особые счеты. Версий по поводу природы этих счетов хватает — от публичного издевательства над Эдуардом Багировым, имеющим, судя по всему, серьезные государственные связи, до вторжения в частную жизнь влиятельного судебного пристава, но это, в общем, тоже не очень принципиальные детали, которые бы имели значение, если бы самого Марцинкевича с российским государством не связывали долгие и сложные отношения, в том числе вполне публичные — сейчас об этом скорее не принято вспоминать, но в сурковские и особенно володинские времена он был одним из ярчайших символов государственного заигрывания с самыми опасными субкультурами. Сейчас, когда и сидящего в тюрьме «омбудсмена полиции» Воронцова пытаются скомпрометировать давней связью с Тесаком, предъявляемые доказательства этой связи выглядят как очевидный признак сотрудничества Тесака с центром «Э» в те времена, когда Воронцов там работал, и, следуя известной классификации, стоит сделать вывод, что российское государство убило сейчас не столько своего врага, сколько предателя.

Его человеческая омерзительность немного смягчает ошеломляющее впечатление от демонстративного бесстыдства расправы, и самая эмоциональная половина посмертных споров о нем связана именно с уместностью радостных плясок на могиле, а не с тем, какого черта государство практикует бессудные казни в отношении тех, кто ему разонравился. Между тем именно последний вопрос ключевой — смерть в челябинском СИЗО отправляет в архив все прижизненные гадости, совершенные Тесаком. Теперь Максим Марцинкевич — самая (даже в сравнении с Сергеем Магнитским) знаменитая жертва государственного террора по внутреннюю сторону тюремных периметров. Можно мрачно шутить по поводу того, что никаких «списков Тесака» и связанных с ними санкций не будет, можно и вздохнуть по поводу публичного равнодушия тех, кто в свое время работал с ним — рекламировал по телевидению, привлекал к политическим акциям против оппозиции, да даже и снимал в кинофильме «Дау». Максим Марцинкевич умер брошенный всеми, сломленный, униженный — и это кажется сейчас, наряду с собственно убийством, частью того наказания, которому его подвергли.

И вот где-то в этом пункте гибель Тесака теряет свои уникальные свойства и встает в один ряд с другими знаковыми событиями 2020 года — с делом «Сети» (и примыкающего к нему «Нового величия»), делом Ефремова, делом Фургала, отравлением Навального. Именно этот год в российской реальности задает новый стандарт, когда масштабнее и болезненнее самого события оказывается его деморализующий эффект, и кажется даже, что именно он и есть главное, ради чего все затевается. Теперь уже мало убить или посадить, теперь важно, чтобы у тюремной клетки или у могилы публика спорила, заслуживает ли жертва сочувствия, и случай Марцинкевича выглядит как абсолютный успех убийц — изуродованный труп выносят под улюлюканье тех, кто сам в любой момент может оказаться на его месте.

По-хорошему, гибель Максима Марцинкевича нуждается в самом тщательном расследовании, но понятно также, что требовать этого расследования и некому, и не у кого, и единственным реальным последствием случившегося станет еще одно снятое табу. Фактически мы имеем сейчас дело с первым относительно известным человеком, не вышедшим живым из тюрьмы, при этом даже суицид, если кто-то готов принять эту версию, не выглядит добровольным. Отсутствие сколько-нибудь заметного массового возмущения по этому поводу переводит такую смерть в разряд допустимых. На этом фоне вечная вялая дискуссия о допустимости смертной казни теряет всякий смысл — зачем нужны легальные расстрелы, если общество согласно с бессудными расправами?

Алексей «Сократ» Сутуга

«Взамен признания своей полной некомпетентности в проведении подобных мероприятий и обеспечении безопасности организаторы подняли труп с переломанным, как у крысы, хребтом вместо знамени», — так летом 2007 года «Русский журнал» Глеба Павловского комментировал убийство левого активиста Ильи Бородаенко в экологическом лагере под Ангарском Иркутской области.

В чем там было дело: тем летом близ Ангарска на базе местного химкомбината начали строить Международный центр по обогащению урана. Договоренность о создании центра была достигнута несколькими месяцами ранее на саммите «большой восьмерки», к проекту сразу же присоединились Украина и Казахстан, но, как часто бывает, выбирая на карте России точку для строительства, его инициаторы забыли спросить местное население, согласно ли оно с тем, что у него во дворе будут обогащать уран. Ангарский проект вызвал протесты сибирских