Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

обороны была если не расстрельной, то максимально рискованной, и политическому руководству СССР был тогда нужен министр обороны, который бы вообще не мог сказать Горбачеву «нет» — Ахромеев мог, Огарков тем более, а молодой генерал из Хабаровска — да для него счастьем было сидеть за одним столом с Горбачевым. Членом политбюро, между прочим, Язов так никогда и не стал, до 1990 года оставался кандидатом.

Армию времен Язова несокрушимой и легендарной не назовешь — студенческие призывы середины восьмидесятых (отсрочки начал отменять еще Устинов, но на проектную мощность тотальный призыв вышел при Язове) только усугубляли ощущение распада. Армия уходила из Афганистана, но продолжала воевать уже внутри СССР. До Язова такое было только однажды, в Новочеркасске, при нем полицейская нагрузка на армию стала обыденностью — саперным лопаткам десантников в Тбилиси общество еще удивлялось, потом про это уже шутили в «Фитиле». Демократизация советской жизни породила невиданный со времен 1917 года и «приказа номер один» армейский тип — офицер-оппозиционер, офицер-политик. Подчиненные Язова стали избираться в парламенты и, не снимая погон, становились его (и Горбачева) критиками справа и слева — у демократов были генерал Волкогонов и полковник Руцкой, у патриотов — полковники Алкснис и Петрушенко, грозившие с трибун наведением порядка и способствовавшие модным в 1990 году (см. повесть и фильм «Невозвращенец») слухам о скором военном перевороте.

Когда в Москве появились танки, а в «Коммерсанте» — самый громкий заголовок эпохи, в руках Язова формально оказалась судьба страны — ну то есть даже если без эмоциональных оценок: за тобой армия, все остальные институты недееспособны, страна распадается, действуй, будешь нашим Пиночетом. И тут вдруг оказалось, что советских пиночетов не бывает, и главная военная тайна Красной армии заключается в том, что никакой она не институт, и к самостоятельным действиям не пригодна — как приставили к командиру особиста и политработника, так и живет командир на правах вооруженного заложника. Вспоминая о своем участии в ГКЧП, Язов с гордостью говорил, что отдал в рамках переворота только два приказа — о вводе войск в Москву и о выводе, и то самое видео, в котором он, арестованный, обзывал себя последними словами — в общем, да, вполне справедливое, но над гробом такое вспоминать неловко.

Карьера закончилась некрасиво, стыдно, неприятно. Язов ушел растоптанный, побежденный, и куда ушел — в тюрьму. Победители строили новую страну, а ему, сначала из-за решетки, потом из пенсионерского окошка оставалось только безучастно на это смотреть, и тут даже поговорка про труп врага прозвучит издевательски — трех москвичей, убитых его солдатами в тоннеле на Садовом кольце, хоронила вся Москва, и Горбачев присвоил им посмертно звание Героев Советского Союза (фронтовик Язов Героем так никогда и не стал). Жизнь заканчивалась совсем позорно, абсолютным крушением всего — страны, армии, карьеры, жизни. И было это почти тридцать лет назад.

Он не знал, конечно, что это будут тридцать лет его пассивного реванша. В отличие от своего зама Варенникова, сразу после тюрьмы сделавшегося оппозиционным политиком, Язов ни на что такое не претендовал, в политической борьбе не участвовал, писал какие-то мемуары (стоит выделить написанную им для серии ЖЗЛ книгу о маршале Соколове, которого он подсидел в 1987 году), но от него только и требовалось — дожить. Дожить до того дня, когда семьи Героев Советского Союза, погибших в августе 1991 года, впервые не получат телеграмму от президента. Дожить до карьерного взлета капитана Суровикина, командовавшего теми БМП на Садовом. Дожить до того времени, когда его заурядная (один боевой орден — Красная звезда в 1945 году) лейтенантская фронтовая биография станет для государства важнее, чем опыт государственного преступника и путчиста. Дожить до того дня, когда домой к нему придет и принесет очередной орден защитник августовского Белого дома Сергей Шойгу.

Такой пересказ последних трех десятилетий жизни Язова звучит как описание термидора, но считать контрреволюцию чем-то плохим — вредная советская привычка. Преображенская революция (неприжившееся солженицынское название августовских событий) была, как мы теперь понимаем, слишком поверхностной, во многом опереточной, устоев не сотрясла, государственной сущности не изменила. Россия, поначалу не возражавшая против всеобщего разрушения, быстро пришла в себя, захотела домой и, кажется, в конце концов вернулась. Корни, истоки, историческую преемственность ей искать оказалось негде, ничего у нее, получается, нет, только советское прошлое и 1945 год как венец всего. Был бы жив Жуков, отдавали бы почести Жукову, но в живых остался только Язов, поэтому Язову досталось все. Поговорку «в России надо жить долго» принято относить к каким-то важным для национальной культуры людям типа Ахматовой или Чуковского, но, как не раз было можно убедиться, принцип этот вполне универсален. Посмотрите на сегодняшних антигероев — среди них тоже должен быть кто-то, кому в прекрасной России будущего будут отдавать почести и вручать ордена. Надо только состариться и дожить.

Юрий Лужков

Его именем назовут какой-нибудь скучный «проектируемый проезд» в дальнем районе, переживающем реновацию, или вообще в Новой Москве, и первые таблички «улица Лужкова» развесят, наверное, на заборах строек; до того времени, когда начнут говорить «живу на Лужкова» или «встретимся на Лужкова» пройдет вечность; еще имя могут присвоить какому-нибудь второстепенному вузу, условному РГСУ, в дипломах будет стоять печать «им. Лужкова», и самые въедливые кадровики будут морщиться — да уж, не МГУ, но ведь и не «Натальи Нестеровой», сойдет; еще, и по нынешним меркам это увековечение по высшему разряду, могут назвать новый ледокол или танкер для сжиженного газа, который попадет в новости лишь однажды, собственно в момент наименования, и разве что годы спустя какой-нибудь заставший лужковские времена не очень молодой москвич, оказавшись по какой-нибудь надобности в Игарке, увидит знакомое имя и скажет «Ого». Самая веселая память, на которую он может рассчитывать — это если известную работу Церетели, бронзового Лужкова, одной рукой играющего в теннис, а другой ногой в футбол, поставят в каком-нибудь парке, вряд ли в «Музеоне» — а может, как раз в том проектируемом проезде, который станет улицей Лужкова, и который, конечно, вообще никому не нужен. Тут, милый наш Юрий Михайлович, вообще никто никому не нужен, и вы не исключение.

Те восемнадцать лет казались современникам полноценной эпохой, и сам он был максимально близок к тому, чтобы считаться исторической фигурой, но «был близок» и «достиг» — вещи разные. Эпоха, даже две эпохи, в которых он существовал, девяностые и нулевые, жили по собственным законам, и все его попытки на эти законы повлиять, будучи записанными в столбик, выглядят сейчас впечатляющим списком провалов и неудач — «Русское бистро» не победило «Макдоналдс», зиловский мини-грузовик «Бычок» не стал альтернативой нижегородской «Газели», а модернизированные «москвичи» с родноверскими именами не составили конкуренции вазовским «девяткам» (маниакальное желание Лужкова зайти в автопром — оно, наверное, как раз об этом: сам-то он понимал, что может быть настоящим символом эпохи), про архитектуру и так все понятно, а то, от чего плевались современники — вещевые рынки, грязь, пробки, визуальный мусор в огромном количестве, — это же всеобщие девяностые, не только московские, и самым странным способом оценки его заслуг стоит считать вот это «а вы помните?» — нет, друзья, это вы, вероятно, не помните гришинский «образцовый коммунистический город» с бесплатной землей, миллионным рабочим классом и невероятной по советским, но убогой по общечеловеческим меркам «системой снабжения» с циклопическими овощебазами и монументальными универсамами посреди бетонных ущелий. Город, изобретенный Кагановичем и достроенный