Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

Гришиным, был рассчитан на конкретный социальный строй, который не состоялся, и от которого остались руины; кто скучает по долужковской Москве своего детства с просторными площадями у метро, незастроенными километрами между домами (Лужков заткнет эти дыры своей «точечной застройкой»), газировкой за три копейки, хрустом снега под ногами — тот все-таки должен скучать и по самому большому в Европе прокатному стану на заводе «Серп и Молот»; самый большой прокатный стан почти в самом центре мегаполиса — есть ли более уродливая урбанистическая утопия? Разумеется, утопия не сбылась, разумеется, все рухнуло, разумеется, Лужков пришел на руины.

И был — мэром руин, их царем и хозяином. То, что шокировало современников — рынки, ларьки, вывески на исторических фасадах, те магазины и кафе, которые Собянин потом назовет «самостроями» — это была жизнь, зарождавшаяся на руинах. Какое сам Лужков имел к этой жизни отношение — вопрос философский. Москвичи, как все россияне, жили тогда патерналистским мифом — если что-то происходит, то это сделала власть, но нет и не бывало на свете такой власти, которая сама придумала бы превратить олимпийский стадион в вещевой рынок — нет, такие превращения случаются, когда всем становится ясно, что стадион не нужен, а одежду покупать где-то надо. В странном распределении политических ролей в постсоветские времена он выбрал себе роль оппонента «монетаристов» (так тогда называли любых рыночников), хотя сам про невидимую руку рынка знал больше всех — эта рука оживляла мертвую Москву, превращая ее в потребительский и девелоперский Клондайк, и роль административного начальника этого Клондайка была — нет, не нулевая, важная, просто не ключевая: он должен был ограждать его от посторонних (и делал это до известного момента с блеском — не пустил в город Чубайса и не дал тому, как в остальных городах, распродать за копейки уже упомянутые «Серп и молот», ЗиЛ и «Москвич» и прочую московскую промышленность; да, вы правильно поняли, в этом месте нужно смеяться), собирать поборы с присутствующих игроков и делиться («лужковские надбавки») собранным с нуждающимися — это он все делал, и делал, очевидно, не хуже, чем кто-нибудь другой на его месте, но не более того.

Другой Москвы на месте погибшего советского мутанта быть просто не могло. Стань мэром хоть академик Сахаров, хоть Дональд Трамп, хоть Илон Маск, в Лужниках бы все равно продавали китайские пуховики, изящный душкинский вестибюль «Кропоткинской» все равно обстроили бы ларьками металлоремонта, под асфальтовым пустырем Манежной сделали бы торговый центр, а в просторные дворы напихали бы новых многоэтажек.

Можно было бы предположить, что другой мэр на его месте не стал бы дружить с Кобзоном, Церетели и Газмановым, и предпочел бы в архитектуре и городском дизайне что-нибудь более изящное, чем эклектику и пресловутые башенки, но список духовных лидеров нации по состоянию на начало и середину девяностых общедоступен и конечен; да, безусловно, это пошловатое «если не …, то кто», но все же — ну, был бы вместо Кобзона Макаревич, или вместо Церетели Авдей Тер-Оганьян, какой была бы Москва — в каком-то смысле другой, да, то есть те же рынки, ларьки и вывески, но вместо Петра за «Красным октябрем» — что-нибудь непотребное, или вообще ничего; огромная разница, да. Вы какой хотели увидеть Москву в 1992-м году — с «Белой площадью», институтом «Стрелка», фудмаркетом «Депо» и парком «Зарядье»?

Лужков интересен как политик. Лидер той ветви власти, которая дважды, в 1991-м и 1993-м решала судьбу страны — Ельцин, имея этот опыт, должен был понимать, что единственные, кто могли бы всерьез ему оппонировать — это москвичи на площадях, и Лужков у Ельцина отвечал за пустые площади — и подкупом (особая социальная политика в единственном стратегически важном городе), и запугиванием (московская полицейщина в допутинские годы — зона ответственности мэрии), и даже остроумной градостроительной политикой, включавшей в себя застройку самой политически опасной площади дурацким торговым центром. На протяжении всех девяностых он был обладателем едва ли не самого весомого политического ресурса, но попытка конвертировать его во что-то свое закончилась в 1999 году крахом; отечественная историография связывает чудо 1999 года с отчаянным усилием почти разгромленного Кремля — Доренко, изобретение Путина, создание партии Шойгу, — но почему бы не посмотреть на эту историю как именно на самодостаточную неудачу тогдашних, как казалось, фаворитов — при огромных денежных и административных возможностях у Лужкова (и Примакова, да) не вышло ни своего «Голосуй или проиграешь», ни нормального штаба, ни телевидения (кто помнит ТВЦ 1999 года — убожество же). Их победили Доренко с Путиным, но есть версия, что их мог победить кто угодно именно потому, что сами они ничего не умели.

Модная теория, в которой лужковская Москва праматерь путинской России, тоже кажется сомнительной — олигархию изобрел не Лужков, зато Лужков вместе с Черномырдиным в начале девяностых (будучи не столько субъектом, сколько объектом тогдашней политики Кремля) стал живым символом номенклатурного реванша, когда Ельцин с его обкомовским чутьем начал избавляться от демократов-попутчиков и просто не мог, не было выбора, ни на кого опереться, кроме функционеров советского глубинного государства (Геращенко, Примаков — из этого же, конечно, ряда). Реванш был впечатляющим, но сейчас кажется, что заведомо временным, потому что как только подросло поколение администраторов, сформировавшихся в девяностые, и Путин в их числе, потребность в Обкомах Обкомычах отпала. Социологическая судьба Лужкова — тому главное свидетельство: один и тот же Лужков, одни и те же москвичи, но в 1994-м — тотальное обожание и благодарность за то, что не дал умереть с голоду, в 2000-м — раздражение, недовольство сносами и башенками, и сам Лужков (причем не с путинского воцарения и даже не с выборов 1999 года — скорее после 850-летия, оно стало вехой) уже не столько царил в городе, сколько сопротивлялся естественному ходу событий, указывавшему на то, что старикам здесь не место. Просопротивлялся дольше всех — ну да, он был сильный, но история и сильных перемалывает.

То главное, что позволяет сегодня восхищаться им и плакать по нему — оно, конечно, не в нем. В сравнении с биороботами-технократами нынешнего номенклатурного класса любой харизматик из прошлого выглядит глыбой, вот уж фокус. Величие Лужкова прямо пропорционально невеличию тех, кто пришел за ним — но это ведь тоже вечный сюжет, условно «от де Голля к Макрону» или «от Рузвельта к Обаме», мировая практика. Нынешние когда-нибудь тоже будут казаться глыбами. За Собяниным вообще страшно представить кто придет.

Георгий Данелия

В наше время едва ли не всех знаменитых людей, умирающих в преклонном возрасте, называют великими, поэтому Георгий Данелия нуждается в каком-то специальном эпитете — великий по-настоящему, а не по выслуге лет или еще по какой-то неочевидной причине. Классик отечественного кино, режиссер, у которого проходных фильмов на порядок меньше, чем картин, вошедших в золотой фонд, мастер, работавший в диапазоне от советского неореализма (со сценаристом Шпаликовым!) в «Я шагаю по Москве» до сумасшедшей панковской фантастики в «Кин-дза-дза»; народная любовь, собственная узнаваемость, имя как бренд — поставить с ним рядом можно только Эльдара Рязанова — трудно сказать, кто будет первым, а кто вторым (у Данелии не было «Иронии судьбы» и «Кинопанорамы», зато Рязанов никогда бы не снял ни «Осенний марафон», ни «Афоню» — он в этом смысле был попроще), но третье имя в этот ряд уже не поставишь. Умер действительно крупнейший отечественный кинорежиссер, и утрата невосполнимая, потому что новых таких режиссеров не будет