Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

надо, отдают. Понятно, что во многом это эффект информационного пузыря, и потеря не настолько всеобщая, как может показаться, но та коллективная эпитафия, которая пишется в эти часы в соцсетях и прессе, наглядно демонстрирует, что с современниками у него была нетипичная для людей такого масштаба гармония; тех, кто не понимает, с какой личностью они сосуществовали, сейчас не видно, и даже те, кто хочет сказать ему на прощание какую-нибудь гадость и тем более кто пытается говорить о нем свысока, идеально играют отведенную им роль, потому что не бывает великих людей без нелюбви невеликих, и даже последний украинец, желающий ему земли стекловатой, выглядит абсолютно гармонично — равнодушие было бы гораздо более неуместным и обидным.

Свое наследство он раздал при жизни. Писать и говорить по-русски, игнорируя сказанное и написанное им — наверное, можно, неясно только, зачем. Мечту о другой России давно поделили на всех, и неловко уже говорить, что подшивка «Лимонки» за девяносто какой-нибудь год, будучи должным образом переплетенной и оформленной, наверняка давно превратилась в самый секретный и самый действенный кремлевский план, не дающий сбоев даже тогда, когда ничто к этому не располагает. Дороги, протоптанные им по постсоветской целине — и в тюрьму, и на войну, и на самые странные социальные лифты, — магистральными стали в конце концов для всех, тем более что других путей и нет в принципе, и некому, кроме него, было их прокладывать. Почему так вышло, рассуждать сейчас не имеет смысла, ответа «он гений» вполне достаточно, и будет достаточно уже всегда.

Он не был из будущего, он безусловно принадлежал двадцатому веку, но тому двадцатому веку, которого Россия не прожила. Западный шестьдесят восьмой год, который никак не закончится (даже Грета Тунберг — оттуда же, конечно), у нас был воплощен в нем одном, он и Джим Моррисон, и Пол Пот, и Сартр, лишенный при этом всех их возможностей, но превративший неизбежную в его случае пустоту в идеально обустроенный безразмерный бункер, на годы вперед обеспечивший Россию мечтами, идеями, да чем угодно, даже сексом. Максимально несоветский для русского человека своего поколения, он еще до крушения соввласти сумел оказаться первым неосоветским реваншистом, за которым шли сначала отверженные, потом дети, а потом как-то вдруг — и само государство. По справедливости ему в путинской России должны были быть положены какие-нибудь заслуженные почести, официальное признание, но в том и был его секрет, что только несправедливость могла быть его почвой и воздухом, потому что без несправедливости нет мечты.

В «стране, победившей фашизм» ярлык фашиста — заведомое клеймо и ругательство, но к только что умершему ярлыки не липнут; да, разумеется, он был настоящим и образцовым фашистом, который и в этом проживал непрожитый Россией век. Вождь без нации — это вообще-то довольно жалко, и то гротескное шутовство со «Словом вождя» в газете и немецкими названиями партийных должностей, видимо, и было обусловлено тем, что в его положении и в его время нельзя было демонстрировать, что ты это серьезно, но реальное соотношение иронии и серьезного в его политической биографии так и останется его загадкой, которую никто никогда не разгадает, и ошибкой, которую всегда будут воспроизводить те, кто захочет быть, как он.

Ему вообще очень пошел бы этот дурацкий титр, какой обычно бывает в рекламных роликах с трюками — «Не пытайтесь повторить самостоятельно». В литературе, в политике и в конструировании собственной биографии он останется непревзойденным, потому что, чтобы быть, как он, нужно быть им, а где он? Умер, и такого больше не будет.

Дмитрий Язов

Когда человек по воинскому званию стоит в одном ряду с Жуковым, Тухачевским и Берией (и много еще с кем; 41 человек носил звание Маршала Советского Союза), странно называть его биографию самой необыкновенной, но некролог располагает к гиперболам. Советские маршалы жили и умирали по-разному, но судьба Дмитрия Язова действительно уникальна. Россия прощается с ним как с легендарным великим полководцем, героем войны, воплощением всей советской военной истории. Несвойственная судьбе бухгалтерская точность (Язов — последний в истории Маршал Советского Союза, и умер он тоже последним, больше живых Маршалов не осталось) только усиливает этот парадоксальный эффект — великая биография написалась сама собой уже в те годы, когда ее обладатель ничего, в общем, не делал. И это не запоздалое признание, какое бывает у поэтов и художников; в военных делах возможностей для объективных оценок несопоставимо больше, чем в любых других, и Язова можно сравнить, пожалуй, со спортсменом-середнячком, который, уже уйдя на покой, начал вдруг задним числом получать олимпийские медали и чемпионские титулы за те соревнования, в которых никогда не выигрывал.

В дембельские альбомы конца восьмидесятых вклеены газетные вырезки с тем приказом, до которого было принято отсчитывать сто дней, и под приказом тоже, между прочим, уникальная подпись — «Министр обороны СССР, генерал армии». Должность министра исторически была маршальской, и даже оба (не считая Сталина) советских штатских министра обороны, банкир Булганин и инженер Устинов, становились маршалами сразу же по назначении на министерскую позицию. Язов из четырех с половиной лет своего пребывания в статусе министра маршалом пробыл только полтора года, его маршальское звание — это весна 1990 года, уже самый перестроечный излет, распад. Высшая советская номенклатура позднегорбачевских времен — это уже не священные монстры, чьи портреты носят на демонстрациях, а ликвидационная комиссия, обреченно воюющая на два фронта — с консерваторами и радикальными реформистами. Быть маршалом Язовым значило совсем не то же, что быть маршалом Буденным или, скажем, Гречко. Министр обороны в перестроечном СССР — политик, вынужденный отбиваться от оппозиции на трибуне парламента; козел отпущения, персонально ответственный за загадочные военные операции в мятежных провинциях, когда армия входит в Баку или Вильнюс, а потом президент заявляет, что он не знает, кто отдал приказ; любимый антигерой прессы, открывавшей для себя дедовщину, военную коррупцию, бесчеловечность армейской системы, и Язов, который ту систему уж точно не создавал, она досталась ему готовая, оказывался виноват во всем, и медийной критике (у предшественников была передача «Служу Советскому Союзу», а при Язове об армии подробнее и интереснее рассказывал «Взгляд») он мог противопоставить только запрет на распространение журнала «Огонек» в воинских частях, как будто это ему могло чем-то помочь.

Наверное, когда после приземления Матиаса Руста и горбачевской зачистки армейского топ-менеджмента министерское кресло маршала Соколова досталось Язову, для него это был счастливый билет, карьерный прорыв. 62-летний генерал армии принадлежал тогда ко второй лиге советского генералитета — командовал дальними округами (Среднеазиатским и Дальневосточным, до того недолго — группой войск в Чехословакии), и должность министра — это был такой прыжок через несколько ступеней вверх. Но, видимо, в том и был секрет его назначения — Горбачев не для того избавлялся от опытного и влиятельного Соколова, чтобы заменять его кем-то столь же опытным и влиятельным. Любой из тогдашних маршалов (Николай Огарков, Виктор Куликов, Сергей Ахромеев) на министерской должности неизбежно стал бы оппонентом Горбачева — перестроечное новое мышление учитывало интересы советской военщины в самую последнюю очередь, и Горбачеву, очевидно, нужен был именно такой министр — слабый, относительно молодой, без маршальских погон, и откуда-нибудь издалека, то есть не имеющий своей «клиентеллы» в Арбатском военном округе. В условиях форсированного разоружения, с маячащим на горизонте выводом войск из Европы (наверняка это позднейшая иллюзия, но сейчас кажется, что это уже тогда было неизбежностью) и из Афганистана должность министра