Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

с Примаковым рвались к власти, и депутат Боос (будущий путинский губернатор Калининграда) грозил Ельцину судьбой Чаушеску, и было неясно, что будет с Россией завтра. Госдуму избрали, и всё, в общем, успокоилось. Мятеж не прошел, Ельцин спокойно переуступил власть преемнику, а депутаты, выжившие в боях той кампании, собрались на первое заседание, и Путин к ним тоже пришел, еще совсем молодой, новенький. 47 лет Путину. Как сейчас тем, кто родился в 1973-м.

Выступают лидеры фракций, в том числе Жириновский — он был всегда. Жириновский одергивает председательствующего, который что-то напутал с очередностью выступлений. Председательствующий — по регламенту, это старейший из избранных депутатов; он ведет заседание до тех пор, пока не изберут спикера, — смущенно оправдывается: «Ну, я юнга, а вы все капитаны». Когда на трибуну выйдет Путин, он вспомнит про юнгу и скажет, что старик-председательствующий — «юнга только по процедурным вопросам». Запоминающаяся шутка, и сколько этих шуток ждет нас еще впереди.

Председательствующему 79 лет, и это единственный созыв Госдумы, в который он избрался — не по списку, по одномандатному округу в Томской области, которой он руководил при Брежневе, и кампанию построил на критике губернатора Кресса, который, как все губернаторы девяностых, подзапустил регион по сравнению с советскими временами, «а вот при мне был порядок». Но для Путина он, конечно, как и для всех в том зале — большая знаменитость из восьмидесятых, злой двойник Бориса Ельцина, главный его публичный оппонент именно в те времена, когда Ельцин — популярнейший оппозиционер, путешествующий в троллейбусе, лечащийся в районной (не цековской) поликлинике и разоблачающий номенклатурные привилегии. На своих предвыборных встречах Ельцин много говорит о нем, не называя почему-то его по имени — только «мой оппонент». Может быть, отсюда традиция суеверного неназывания по имени и Навального сейчас? Не стоит все-таки забывать, чей преемник Путин.

Путину сейчас под семьдесят. Говорят, он озабочен максимальным продлением жизни, и вот вопрос, интересуется ли он в этом смысле опытом кремлевских долгожителей прошлых поколений. Вообще вряд ли — ему, вечно молодому и активному, трудно брать пример с ровесников из политбюро, которые в его нынешнем возрасте были дряхлыми шамкающими стариками. Брежнев говорил, что семьдесят лет — средний руководящий возраст, и все понимали, что речь идет именно о старческой немощи. Они и умирали все, будучи слегка за семьдесят — никакой профессор Чазов и никакая Джуна не могли обеспечить им вечной жизни. Те же из политбюро, кто доживал до девяноста и больше — мало кто об этом задумывается, но что их объединяло?

Молотов, Маленков и Каганович — низвергнутые Хрущевым оппозиционеры, которые, помня о собственном опыте тридцатых, были готовы даже быть расстрелянными, но отделались унизительной пенсией и тихо дожили до самой перестройки (Каганович умер летом 1991-го). Тут, видимо, если инфаркт не сразил в миг падения — можно жить максимально долго. Сравнение слегка кощунственное, но знаменитые лагерники тоже ведь часто доживали до глубокой старости — Солженицын, академик Лихачев, Олег Волков, Лев Разгон, и логика та же: если выдержал тогда — уж в семьдесят-то зачем умирать? Такой же и Горбачев, переживший крушение шестидесятилетним, и Бог даст, он отпразднует девяностолетие ближайшей весной. В горбачевском же политбюро — два беспрецедентных по советским меркам долгожителя. Маршал Соколов, отставленный с ужасным скандалом после посадки немецкого летчика на Красной площади, умер в 101 год, а зловещему анти-Ельцину Егору Лигачеву исполнится сто лет на этих выходных. Это он был юнгой у Жириновского двадцать один год назад, и все думали — смотрите какой старый.

Роль Лигачева в истории — ну, строго говоря, нет ее. Школьный учебник легко обойдется без этого имени, никто ничего не потеряет. Лигачев — это для ценителей. Вроде бы инициатор антиалкогольной кампании 1985 года. Какое-то время — второй после Горбачева человек в ЦК, ответственный за кадры и идеологию. Публичный лидер партийных консерваторов, пытавшихся остановить перестройку и не преуспевших в этом. Горбачев отправил его на пенсию в семьдесят лет, и никто из современников об этом публично не жалел — Лигачев к 1990 году символизировал уходящую натуру, старые партийцы с их надеждами на «коммунизьм», никому были не нужны, а пресса к тому времени была настолько свободная, что каламбурила уже и о «кузьмунизме». У Лигачева и еще одного знакового консерватора Ивана Полозкова было отчество Кузьмич, и, значит, именно Кузьмичи тянули страну в сталинско-брежневское прошлое.

У Горбачева в ЦК было два ближайших соратника — Лигачев и Александр Яковлев, один был, как уже сказано, консерватором, другой — довольно радикальным реформистом. Может показаться странным, но, вспоминая о прошлых соратниках теперь, Горбачев именно о Яковлеве вспоминает сквозь зубы, а о Лигачеве — максимально тепло, как о честном человеке и настоящем искреннем коммунисте. Большой загадки здесь нет, Яковлев ушел к (ненавидевшему Горбачева) Ельцину еще в 1991 году и даже дослужился у него до «эрнстовской» должности руководителя тогдашней телекомпании «Останкино», а Лигачев — такой же враг Ельцина, как и Горбачев, и делить им, в общем, нечего. Но вряд ли дело только в этом. Имея репутацию врага перестройки, Лигачев Горбачеву не оппонировал даже в самые суровые с точки зрения советского консерватора моменты. Даже знаменитое обращенное к Ельцину «Борис, ты неправ» на XIX всесоюзной партконференции было не столько атакой на Ельцина, сколько защитой Горбачева, которая, впрочем, никак не была вознаграждена, Лигачев к тому моменту сам был полуопальным из-за инициированной им публикации «Не могу поступаться принципами» Нины Андреевой (все-таки был еще тоталитаризм, и письмо читательницы в газету могло стать большим политическим событием с огромными последствиями), и сразу после конференции при перераспределении ролей в ЦК был, говоря тогдашним языком, отправлен на сельское хозяйство — а оттуда никто не возвращался, не вернулся и он, через два года ушел на пенсию. И это, в общем, тоже незаметное современникам лицемерие эпохи. Когда свободная перестроечная пресса и оппозиция ругали Лигачева как врага перестройки, он уже был почти никем — сельскохозяйственным секретарем, ничего не решавшим полупенсионером. Как если бы сейчас самые пассионарные критики Кремля фиксировались — ну, на Медведеве, наверное.

Давая в 1989 году интервью Дудю той эпохи эстонцу Урмасу Отту, главред главного перестроечного журнала, «Огонька» Виталий Коротич жаловался, что высшие руководители КПСС не дают ему интервью, хотя он просит: «Один из вас любит Гумилева, другой любит петь частушки, третий вообще любит джаз, а четвертый вообще этого видеть не может». Имен там не было, и если бы современникам сказали, кого Коротич имел в виду, все бы удивились — поклонником антисоветского Гумилева был именно ультрасоветский Лигачев, санкционировавший в 1986 году первую в СССР публикацию великого поэта и даже показавший Коротичу в своем кабинете на Старой площади собственноручно переплетенный самиздатовский сборник. Об этом, впрочем, тоже вряд ли кто-то напишет в учебниках — зачем?

О чем действительно могут написать — о Колпашевском яре. Злой двойник Ельцина — во всем двойник, и если Ельцин в Свердловске снес Ипатьевский дом, в котором большевики убили царскую семью, то у Лигачева в Томске было нечто гораздо более чудовищное — обрушившийся в паводок берег Оби открыл массовое захоронение тридцатых годов, к месту подогнали теплоход, который встал винтом к берегу и перемолол все выпавшие в реку человеческие останки. В 1990 году даже возбудят уголовное дело по факту надругательства над телами умерших, и прокуратура допросит Лигачева — он скажет, что подконтрольные ему партийные органы в уничтожении захоронения не участвовали, всем занимался КГБ, решение принимал Андропов. Наверняка все так и было, но бесчеловечное решение слишком подходит образу коммунистического ортодокса,