Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

Пик популярности Задорнова пришелся на конец восьмидесятых и начало девяностых, и в этот же период в его творчестве случилось главное, способное исчерпывающе его охарактеризовать превращение — он шутил свою главную шутку, повторяя ее многократно, а потом сам стал воспринимать ее всерьез, поверил в нее, и то, над чем он издевался поначалу, как-то само собой стало для него идеалом или даже святыней. Его «ну тупые» американцы в 1989 году были честными законопослушными людьми, безоружными перед смекалкой несчастных советских людей, привыкших выживать и даже элементарное пропитание добывать для себя хитростью. В такой конструкции хитрость будет поводом если не для возмущения, то для сочувствия, но если долго в нее вглядываться, то она станет вглядываться в тебя, и в какой-то момент Задорнов (скорее всего, незаметно для самого себя) начал ею восхищаться, обличая тупость американцев уже всерьез. 2014 год, когда смыслообразующим героем российской пропаганды стала гипертрофированная и демонизированная ею, фактически выдуманная Джен Псаки из Госдепартамента, это было торжество задорновского дискурса, и в «том самом» выступлении, которое на Украине считают доказательством насмешек Задорнова над пассажирами сбитого малайзийского «боинга», он на самом деле говорил о Псаки, которая якобы сказала, что самолет упал, потому что был тяжелее воздуха, то есть в тысячный раз повторял свою бывшую шутку, которая для него перестала быть шуткой — что американцы тупые.

Об этом превращении западника Задорнова в антизападника Юрий Сапрыкин написал в своем телеграм-канале — текст доступен, в нем нет ничего, что выходило бы за пределы «поглотит алчная Лета». Но тут появился Слепаков, который принес новость не о Задорнове, а о том, что канона уже не существует. Отстраненно рассуждать о победах и поражениях покойного — значит «весело пинать человека, который не может ответить». Анализировать его эволюцию — значит «Умер? Ну, на — лови!» Слепаков отвечает Сапрыкину, но лучше читать сначала ответ, а потом то, на что отвечает Слепаков — от ответа создается впечатление, что речь идет о какой-то запредельной пляске на гробах, о невероятном кощунстве и глумлении; нужно проникнуться яростью ответа, чтобы потом склониться с карандашом над текстом, вызвавшим эту ярость, чтобы найти в этом в общем невинном тексте хотя бы слово, адекватное этой ярости. Спойлер: этого слова там нет. Точнее, оно есть, но не там.

Это слово сказали Наталья Поклонская и ее единомышленники, когда атаковали «Матильду». Это слово сказали оппоненты и враги «Дождя», когда травили его за «блокадный опрос». Это слово скандировали участники митинга в Грозном после убийства карикатуристов из «Шарли эбдо». Это слово звучало в обвинительном заключении по делу Pussy Riot и в комментариях лоялистских СМИ к действительно хамским высказываниям разных оппозиционных блогеров на смерть Лизы Глинки или, скажем, Арсения Моторолы Павлова. Это слово чаще всего звучит у нас как «кощунство», но на человеческий его стоит перевести как «нетерпимость», потому что в сегодняшней России, если человек говорит, что кто-то оскорбил его гражданские, религиозные или какие-то еще чувства, воспринимать это буквально не стоит — с чувствами, как правило, все нормально, они не задеты и по многим причинам даже не могут быть задеты, но культивирование поведенческой модели, в которой человек с задетыми чувствами имеет право на все, привело к тому, что, когда у нас говорят о кощунстве, на самом деле это значит что-то вроде «я хочу, чтобы тебя не было, я хочу тебя уничтожить».

Этот принцип многократно воспроизводился на самых разных официальных уровнях — он конвертировался в уголовные дела, в кампании общественного порицания, в митинги, в отключения телеканала, в блокировки сайтов, много во что. Этот принцип стал самым удобным манипулятивным инструментом, исключительно полезным и с точки зрения цензуры (она в России запрещена законом, но — «вы же понимаете»), и с точки зрения полицейщины, и с точки зрения политических интриг. Этим принципом пользуются прокуроры, чиновники, медиаменеджеры и прочие люди, у которых такая работа. У Семена Слепакова такой работы нет, он всю жизнь на эстраде, он не политик и не силовик, он просто на протяжении многих лет находится в непрерывном контакте с обществом и, как и всякий хороший профессионал на эстраде, давно научился чувствовать, чем дышит общество и чего оно ждет.

Еще пять лет назад Семену Слепакову не пришло бы в голову искать и находить кощунство в некрологах. Сейчас — приходит. Просто сейчас по сравнению даже с нулевыми и началом десятых территория спокойного и честного высказывания о чем угодно стала уже критически маленькой. Каждый заметный скандал на тему кощунства оставляет после себя новую строчку в перечне запретных тем. Характерная байка из жизни «Дождя» после скандала с опросом о блокаде: в программе о культуре молодая сотрудница, верстающая титры, побоялась писать название фильма «Трудно быть богом» — вдруг «бога» с маленькой буквы тоже нельзя, вдруг опять начнется?

Опыт «кощунственных» скандалов накапливается и распространяется на всех, даже на тех, у кого не было никакой позиции в предыдущих эпизодах, на тех, кто просто не интересовался. Это такой практический курс нового ханжества в вопросах и ответах. Допустимо ли петь и плясать в храме? Пожалуй, нет. А рисовать карикатуры на пророка? Тем более нет. А делать опросы про блокаду? Наверное, тоже нельзя. А снимать кино про царя-страстотерпца? Оказывается, тоже нельзя. А некрологи о том, что покойный был противоречивой личностью? На последний вопрос ответил Семен Слепаков. Ответ усвоен, едем дальше — до следующего вопроса.

Иосиф Кобзон

Когда отправленный в отставку Юрий Лужков в последний раз выходил из здания московской мэрии, его сопровождал Иосиф Кобзон, и формально это выглядело как эпизод большой драмы — падение всесильного мэра, все отвернулись, и только один самый смелый друг не побоялся, пренебрег «утратой доверия» и встал рядом с опальным Лужковым. Но это действительно только формальный драматизм, потому что к тому моменту Кобзон уже лет, может быть, тридцать существовал в таком положении, которое позволяло ему вообще не думать о том, как может выглядеть его очередной жест или поступок, может ли он огорчить Кремль, публику или Запад — для него это уже не имело значения, и, скорее всего, именно так и объясняется его беспрецедентное по меркам российского мейнстрима поведение во времена Донбасса, когда Кобзон по собственной инициативе превратился в самого статусного сторонника народных республик и на эстраде, и, наверное, в номенклатуре вообще — ездил, принимал сепаратистские награды, демонстративно дружил с самыми токсичными людьми, вообще не переживая, пустят ли его после этого в Киев или в Европу.

Так ведет себя человек, которому можно все, и который сам это понимает. По поводу Кобзона в этом смысле сомнений не было никаких и, что даже существеннее — никогда. Хрестоматийный эпизод из мемуаров Марины Влади, когда Кобзон с пачкой денег в руках выторговывает для Высоцкого место на Ваганьковском кладбище (директор от денег отказался) — в то время было в ходу выражение «хозяин жизни», и вот это, наверное, самое правильное описание Кобзона, когда один и тот же человек органичен и в официальном, и в неофициальном пространстве, и на свете, и в тени, и ни у кого даже не возникает вопросов, как у него это получается, и почему это никого не смущает.

В мемуарах Петра Подгородецкого, какое-то время игравшего на клавишных у Кобзона, есть колоритное описание стандартного кобзоновского утра, когда, еще лежа в постели, он в течение