Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

почти ничего из политической поэзии прошлых лет и разбавляя немногочисленную хрестоматийную лирику («Со мною вот что происходит», «Окно выходит в белые деревья», «Зачем ты так» и т.п.) десятками новых и никому не нужных стихов.

Интересно, что из всех лидеров оттепельной стадионной поэзии он был, очевидно, самым слабым поэтом-песенником, проигрывая и Роберту Рождественскому, и Андрею Вознесенскому, — они умели перевоплощаться и, чего уж там, халтурить, сочиняя «Миллион алых роз» или «Не думай о секундах свысока», а он не умел менять амплуа (это уже вопрос не столько таланта, сколько честности), и каждая песня на его стихи остается прежде всего его стихотворением, таким же, как и не положенные на музыку, — в написанном для Клавдии Шульженко «Вальсе о вальсе» Штраус у него сидит среди комсомольцев на Ангаре «в ковбойке, а не во фраке», а перестроечная «Дай бог», которую пел Александр Малинин, идеально смотрелась бы на страницах «Огонька» тех лет — «Дай бог, чтобы твоя страна тебя не пнула сапожищем», этого не споешь за столом, а с трибуны самое то. В 1990 году он пытался написать гимн России на «ту самую» музыку Глинки, но, конечно, не сумел, не ушел дальше первой строчки «Будь, Россия, навсегда Россиею» — там еще было что-то про голову, которую не надо класть тиранам на грудь, и он даже дописывать не стал, сам все понял.

Смерть, как всегда бывает, не только разглаживает морщины, но и обнуляет и сводит на нет многие прижизненные коллизии. Обстоятельства, казавшиеся важными, перестают иметь значение. Какая теперь разница, о чем он говорил на Лубянке с генералом Бобковым, и писал ли он стихи за вундеркинда Нику Турбину — все в прошлом, остались только стихи и биография. Он много сил тратил, отстаивая в спорах с современниками свое право быть великим, и не отстоял, но теперь споры с современниками закончились, и это право, может быть, придет к нему посмертно. Он заслужил его и, бог даст, он его получит.

Евгений Примаков

Правдистов не вербовали, и если у советского человека в резюме есть строчка о работе в газете «Правда», то это почти гарантированно значит, что к КГБ этот человек отношения не имел. Впрочем, «Правда», как и другие подразделения ЦК КПСС, сама была чем-то вроде полноценной спецслужбы, и то, что с годами старого правдиста Примакова стало принято однозначно считать старым чекистом — это уже даже не заблуждение. Многолетний порученец советского руководства по самым деликатным ближневосточным делам — он сам по себе был спецслужбой, даже если не носил чекистских погон.

Чем статуснее был советский деятель до 1991 года, тем меньше у него шансов было на успешную постсоветскую карьеру. Самое близкое и самое верное окружение Горбачева осело вместе с ним на пенсионерских позициях в фонде его имени. Те, кто успел рассориться с Горбачевым до августа 1991 года включительно, в лучшем случае могли претендовать на думские мандаты во фракции КПРФ. Примаков был единственным горбачевским назначенцем, сохранившим свою должность после роспуска СССР — это Горбачев выделил бывшее Первое главное управление КГБ в отдельное ведомство и назначил Примакова его главой, и Служба внешней разведки ельцинской РФ стала единственной федеральной структурой, руководитель которой сохранил свое место с советских времен (ближайший аналог Примакова в этом смысле — глава Госбанка СССР Виктор Геращенко, вернувшийся на свою должность после нескольких лет постсоветских кадровых экспериментов).

Здесь велик соблазн пофантазировать на тему тайных партий внутри советского руководства, оставшихся непобедимыми даже в самые антисоветские ранние девяностые, но если без конспирологии, то картина получается даже более фантастическая: профессиональные и человеческие качества Примакова были столь безупречны, что даже ненавидевший Горбачева и его людей Ельцин не нашел оснований избавиться от этого человека, и российская Служба внешней разведки, созданная, а точнее, сохраненная Примаковым, стала первой точкой советского реванша, с разной степенью успешности продолжавшегося на протяжении всех девяностых.

Собственно, вся постсоветская карьера Примакова — это именно реванш, иногда показной, как с приходом в МИД, когда перед «теми самыми» президентскими выборами Ельцин решил сменить непопулярного и демонстративно прозападного Андрея Козырева на столь же демонстративно олдскульного Примакова, а иногда вполне серьезный — его символической кульминацией стал, безусловно, разворот Примакова над Атлантикой, когда он, уже премьер, отменил свою поездку в США в знак протеста против не согласованного с Россией начала операции НАТО в Югославии.

Российское общество 1999 года, пережившее экономическую катастрофу предыдущей осени и массово разочарованное во всем, что составляло надежды и ценности девяностых, входило в фазу нового патриотизма и антизападничества (продолжающуюся, как видим, до сих пор), и именно Примакову, а не кому-то другому из популярных тогда политиков, выпало стать первооткрывателем этой новой, как теперь уже очевидно, эпохи — эпохи «Брата-2». Если бы президентские выборы в России прошли в мае 1999 года, ни у кого из оппонентов Примакова шансов бы не было. Но до выборов тогда оставался еще год.

Тот год был, может быть, самым важным в истории постсоветской России. Единственный за все это время настоящий раскол российских элит, превращение в оппозицию чуть ли не всех региональных лидеров во главе с сильнейшим Юрием Лужковым, альянс Примакова с этой группой, не оставлявший шансов для уходящей правящей группировки. Кремль 1999 года стал осажденной крепостью с очень символическими шансами на успешную оборону, и те несколько месяцев, во время которых Кремлю удалось изобрести и поставить на ноги своего «правильного» Примакова, то есть Владимира Путина, на годы вперед определили политические принципы и систему ценностей Кремля. Показательно, что основу путинской «Единой России» через несколько лет составят именно люди из лужковско-примаковского «Отечества», а не из ельцинско-путинского «Единства» — холодная гражданская война 1999 года закончилась не просто примирением, но принципиальным взаимопроникновением двух воевавших сил, и все, что нес во власть Примаков, стало своего рода трофеем для Владимира Путина: и ругань с «нашими западными партнерами», и вечнозеленое обещание посадок (Примаков весной 1999 года публично распоряжался освобождать места в колониях — понятно для кого), и эклектичная российская державность, в которой наследники Андропова и Громыко искренне чувствуют себя наследниками Бенкендорфа и Горчакова.

Нет, называть сложившийся в современной России режим примаковским было бы, конечно, натяжкой. Но если бы в 1999 году кто-нибудь, не называя имен, в фантастической статье или книге описал бы нашу Россию 2015 года, современники восприняли бы такое описание именно как результат безоговорочной победы Примакова, а вовсе не Ельцина — Путина. В путинской России нет ничего, о чем бы не мечтал Примаков и его сторонники 15–16 лет назад, и существует ли какой-то другой критерий, позволяющий судить о том, кто победил, а кто проиграл? Прощаясь с Примаковым, путинская система прощается не с тем врагом, с разгрома которого началась ее история, а с учителем и вдохновителем, который ценой своей политической карьеры сделал Россию именно такой, какова она теперь.

Виктор Черномырдин

Смерть любого политика «из прошлого» — идеальный индикатор отношения современников не столько к самому политику, сколько к тому прошлому, с которым он ассоциируется.

Хрестоматийная смерть отставного вождя московских коммунистов Виктора Гришина в очереди в собес летом 1992 года — нет более точной и понятной иллюстрации к тому, как была устроена Россия в начале девяностых. Поживи Гришин еще лет десять — быть бы ему завсегдатаем московских лужковских торжеств и кавалером всех существующих орденов, сверхпочетным