Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

его знает, как бы все вышло — той пиар-индустрии, которая обеспечила «Голосуй или проиграешь», еще не существовало, зато была травма 1993 года, в которой не только горящий Белый дом, но и сенсационный успех ЛДПР на выборах Госдумы. Если бы президента России избирали в 1994 году, может быть, вся история пошла бы иначе, и нынешней весной мы хоронили бы не культового фрика, а ненавистного диктатора Владимира Вольфовича, почему нет. Но, видимо, сработали инстинкты самосохранения у ельцинского Кремля, и за предвыборным циклом 1994 года Россия наблюдала со стороны, когда свою первую постсоветскую власть выбирали Украина и Белоруссия, следуя, как казалось, в рамках одного и того же тренда, касавшегося и России.

Беловежские зубры, как их тогда называли в газетах, лидеры России, Украины и Белоруссии, подписавшие соглашение о роспуске СССР, теряли популярность на фоне экономической катастрофы, которая в каждой из трех стран вывела на первый план новый, невозможный в августе 1991-го тип лидера — аполитичный советский номенклатурщик из реального сектора, далекий и от демократических лозунгов, и от переводных рецептов шоковой терапии. И в России, и на Украине, и в Белоруссии такие люди встали во главе правительств, претендуя при этом и на полноценную политическую власть. Ельцину придется несколько лет сосуществовать с Черномырдиным, постоянно опасаясь, что тот однажды ударит в спину — и так до самой отставки премьера в 1998 году. Кравчук проиграет выборы Кучме, который станет для Украины настоящей эпохой. Загадочнее всего было у Кебича с Шушкевичем — вероятно, именно премьер и стоял за решением о выдаче литовских коммунистов и за последующим скандалом в парламенте. Весной 1994 года именно Кебич выглядел главным выгодополучателем политического кризиса в Белоруссии. Формальным первым лицом республики стал ни на что не претендовавший милицейский генерал Гриб (он, простите, и выглядел как гриб), а фаворит на выборах — Кебич, белорусский Кучма, крепкий хозяйственник, балансирующий между лозунгами о «едином экономическом пространстве» (тогдашний эвфемизм частичного восстановления союза) и уже отрефлексированными местной номенклатурой преимуществами реальной независимости.

Если бы в Белоруссии тогда случился свой Кучма — черт его знает, может, и дальше было бы все как на Украине, и после двух успешных минских майданов и восьми лет взаимной ругани российские войска осаждали бы сегодня Витебск и Могилев, а белорусские партизаны пускали бы под откос российский военный транспорт. Но Белоруссия все же не Украина, и доказано это как раз первыми (а фактически и последними настоящими) президентскими выборами, на которых Кебич вышел во второй тур, но ни во втором, ни в первом не смог набрать больше двадцати процентов, проиграл понятно кому. Перехитрил сам себя, не справился. Закончил политическую карьеру. Умрет глубоким стариком от ковида.

Бурокявичюс, Кучма, Черномырдин, Кебич, Лукашенко — когда статья на смерть политика состоит из чужих фамилий, наверное, это как-то характеризует покойного, то есть понятно, что при желании о Шушкевиче можно было бы написать и нормальный некролог (менторил Освальда на минском заводе, боролся за гласность после чернобыльской аварии, свергал белорусских сторонников ГКЧП, пытался оппонировать Лукашенко), но это была бы такая совсем локальная и не интересная нам история. Белоруссия в перестройку и после не была в авангарде перемен. Консервативная советская республика, образец порядка и в хорошем, и в плохом смысле. Не этнократия в отличие от среднеазиатских и закавказских республик. Без опыта межвоенной государственности в отличие от Прибалтики, Украины, того же Закавказья. Национальный миф задолго до всякого Путина основан на ВОВ. Главный национальный герой — партийный секретарь Машеров, погибший в загадочном ДТП, а в войну, как положено хрестоматийному белорусу, партизанивший и имевший за это звезду Героя. Такой, в общем, парадокс — республика, потому и уникальная, что выглядела как типичная, усредненная (второй такой усредненной не было). И, значит, постсоветскую трансформацию она должна была переживать тоже усредненно, «как все».

А как все? Перестроечная и постперестроечная политика в СССР и Восточной Европе родила колоритный, но ограниченный набор политических типажей. «Горбачев» — коммунист с человеческим лицом. «Гавел» («Собчак», хотя разница понятна, и общего на самом деле немного) — прекраснодушный гуманитарный интеллигент, не очень, может быть, умеющий управлять, но понимающий в этических категориях и умеющий убеждать, что они выше «крепкого хозяйствования». «Валенса» («Ельцин») — народный трибун и борец, ультрапопулист и кошмар номенклатуры. «Ельцина» можно и в другую категорию — к «Туджману» (и снова — разница понятна), опальный номенклатурщик, умеющий пользоваться плодами свободы. Постсоветская история описывается такими типажами буквально вся в том числе на уровне российских регионов, где на смену «Собчакам» и «Валенсам» — московскому Попову, кузбасскому Кислюку, кубанскому Дьяконову приходили «Ельцины» — Лужков, Тулеев, Кондратенко. «Гавелы» побеждали в постсоветских странах — Эльчибей, Тер-Петросян, Ландсбергис, Гамсахурдиа, Акаев, но часто уступали тем же «Ельциным» — в Тбилиси вернулся Шеварднадзе, в Душанбе Набиев, в Баку Алиев, в Армению, пусть не на первую роль — Демирчян. Даже в самой европейской Литве к власти вернулся Бразаускас. Где-то и «Горбачевы» смогли удержаться у власти — Назарбаев, Каримов. А там, где не было ни «Горбачевых», ни «Ельциных», ни «Гавелов», приходилось сложнее всего. В Болгарии сорок лет царствовал Живков, не было ни диссидентского движения, ни национально-освободительного, ни опыта Праги или Будапешта, ни забастовок, как в Гданьске — только слухи о присоединении к СССР и песня про «Стоит над горою Алеша». Болгарского «Горбачева» настоящий Горбачев поставил сам — Петра Младенова, тот не удержался, попробовали с «Гавелом» — Желю Желев, почти диссидент, однажды цензура запретила его книгу. В конце концов Болгария стала единственной восточноевропейской страной, в которой, как Сианук в Камбодже, на выборах победил натурально бывший монарх, успевший в тинейджерские годы поцарствовать в союзной немцам стране. Вот видите, что бывает, когда национальная номенклатура задавлена и лишена субъектности.

Так, в общем, и вышло в Белоруссии. Кто мог быть местным Горбачевым или Ельциным — старшее поколение помнит по анекдотам фамилию Слюньков, но из тех, кто привык рифмовать ее с Зайковым и Воротниковым, немногие знают, что Николай Николаевич Слюньков возглавлял именно белорусский ЦК. Еще одна забытая фамилия — Дементей; в последний год советской истории Горбачев часто собирал республиканских лидеров, прибалты уже не приезжали, но оставшиеся собирались за круглым столом в Ново-Огареве — от России Ельцин, от Украины Кравчук, от казахов Назарбаев. А те, кого никто не знал ни по имени, ни в лицо, коммунисты с человеческим лицом, которые исчезнут сразу же вместе с Горбачевым — сидели в уголке, от Азербайджана Муталибов, от Таджикистана Махкамов, и Дементей с ними, вообще непонятно кто. Дементея снесло августом 1991-го, дальше белорусы решили попробовать с «Гавелом», но откуда взяться Гавелу в тишайшей республике — а, ну кажется, был какой-то смелый профессор физик в чернобыльской комиссии, чем не совесть нации? Попробовали, и даже вошел в историю в Беловежской пуще, но дальше тишина — Кебич, потом Лукашенко, Лукашенко, Лукашенко, и до сих пор Лукашенко.

О чем эта притча — о роли личности в истории и о том, насколько уместно относиться к тому же Лукашенко или к Путину как к случайным людям, однажды оказавшимся во власти и всех в конце концов перехитрившим (так же писали ведь и о Брежневе, и даже о Сталине) — вот именно что нет, настоящих случайных людей, которых очередной виток истории выносит на первый план, никто просто не помнит по именам и в лицо, а безошибочно отличить случайного от неслучайного позволяет первый же кризис с его участием — кто пережил катаклизм и не лишился власти, тот уже не случайный человек, и относиться к нему надо соответственно. Таков Путин, таков Лукашенко. О том, что таков же Зеленский, мир узнал этой весной. Шушкевича