Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

эмиссаром Горбачева в Нагорном Карабахе, и многие другие прорабы перестройки). Лидеры перестроечной творческой интеллигенции, в том числе те, кто ранее публично присягал Горбачеву, требуют его отставки и, помимо прочего, бойкотируют государственное телевидение — даже Эльдар Рязанов запрещает показывать по первому каналу свои комедии!

Образовавшуюся пустоту логичным образом заполняют маргиналы. Опорой Горбачева в парламенте становится ультраконсервативная группа «Союз», среди лидеров которой выделяются два полковника-политработника Алкснис и Петрушенко — пресса называет их черными полковниками по аналогии с греческими фашистами; «Союз» открыто призывает Горбачева к «прямому президентскому правлению» — персоналистской диктатуре, и она не кажется фантастикой. На первой полосе «Правды» накануне референдума о будущем СССР — Александр Невзоров, единственный перестроечный телевизионный кумир, поддержавший Горбачева в дни литовских событий. Консервативный союз писателей, рассорившийся с коллективом либеральной «Литературной газеты», запускает новую газету — «День» во главе с Александром Прохановым, и круг «Дня» в какой-то момент оказывается единственной опорой Горбачева в интеллигентной среде — писатели-деревенщики, военные историки, сталинисты, антисемиты, погромщики. Премьер Павлов раздает интервью о заговоре западных банков против СССР, намекая буквально на Рокфеллеров и Ротшильдов. Присужденная осенью 1990-го Горбачеву Нобелевская премия мира, за которой он сможет поехать в Осло только в мае 1991-го, кажется нелепым приветом из прошлой жизни — присуждали освободителю Восточной Европы, а пришлось вручать душителю Литвы, а может, и самой России.

И, видимо, сам он чувствовал, что здесь что-то не то. К лету испорчены отношения уже и с Павловым, который, публично поддерживаемый всеми тремя главными силовиками (МВД — Пуго, КГБ — Крючков, армия — Язов), требует себе чрезвычайных полномочий в ущерб президентским. Кажется, на этом диктаторские полгода заканчиваются — попробовав исторической неправоты, Горбачев делает шаг назад, пытается опираться на республиканских лидеров и готовит проект нового союзного договора, на котором наш когнитивный диссонанс заканчивается, дальнейшее все помнят — подписание договора сорвут те же консервативные министры, из которых получится ГКЧП, ну и дальше — другая совсем, постгорбачевская эпоха.

И понятно ведь, почему сейчас самыми интересными кажутся именно те диктаторские полгода. Даже объяснимо, почему о них никто не вспоминает — если в точке А (1989) свобода, и в точке Б (конец 1991) свобода, какая разница, что между А и Б был период несвободы. Но он был, и сейчас существенными кажутся именно те его черты, которые делают то время похожим на наше.

Можно предположить, что советские реваншисты сильнее всего ненавидят Горбачева (к Ельцину относятся гораздо спокойнее, хотя именно он ликвидировал СССР, расстрелял парламент и вообще устроил девяностые) не за свободу, а именно за те «диктаторские» полгода, когда он стал их надеждой и сам же эту надежду не оправдал — да даже буквально предал коллективного Проханова, именно с Горбачевым связавшего свою судьбу в те забытые всеми полгода. Их тогдашняя лояльность, их ставка на Горбачева — да, очевидно, они и сами понимали, насколько она отчаянная и обреченная, но еще понимали, что ничего и никого у них больше нет, только Горбачев, а история — против них, и время против. Это слишком невыносимо, и проще ненавидеть; да они ведь и ненавидят его не за то, что он ослабил гайки в 1985-м, а за то, что взялся их закручивать в 1990-м и недокрутил — недотопил в крови Вильнюс, не разогнал демократов в Москве, недодушил перестроечную прессу, даже Новодворскую не удержал за решеткой, сразу выпустил. Явное пренебрежение к Горбачеву, которое даже публично (например, в фильме Оливера Стоуна) демонстрировал Владимир Путин, очевидно, имеет ту же природу, и, говоря откровенно, до 24 февраля у Путина были основания думать, что, мол, Горбачев не справился, а я справляюсь, но теперь Путин сам в роли Горбачева-1991, и его затянувшееся кровавое воскресенье дает ответы на все оставшиеся с того времени вопросы — а что если без полумер, а что если жестко, а что если упрямо вопреки логике истории, интересам народа, здравому смыслу. Точнее, так — сам-то Горбачев все понял еще тогда, попробовал жесткий сценарий, сам же и ужаснулся, отступил. Вам казалось, это была ошибка? Что ж, проливаемая ныне кровь дает тот же ответ еще раз, потому что нет другого ответа.

Владимир Сунгоркин

В один из мартовских дней 1992 года очередной запланированный номер «Комсомольской правды» не вышел из типографии. Назавтра выпустили экстренный выпуск с передовицей Леонида Никитинского об очередном ударе по свободе слова — более болезненном, чем полугодом ранее, когда газету запретил ГКЧП. На первой полосе была карикатура на Егора Гайдара — премьер-реформатор в матросском костюмчике одной рукой подкармливал аквариумную рыбку с надписью «Российская газета», другой — топил в ванне бумажный кораблик с надписью «Комсомольская правда». «Когда кораблики тонут, бывают смешные пузырики», — объяснял нарисованный Гайдар.

Это, наверное, сложный анекдот, который надо объяснять — тогдашний коллектив «Комсомольской правды» искренне считал ударом по свободе слова отказ гайдаровского правительства выдать «Комсомолке» субсидию из федерального бюджета (по поводу которого тогда, весной 1992-го, откровенно говоря, вообще были сомнения, что он существовал как таковой). Приватизированные советские медиагиганты один за другим обнаруживали, что зарабатывать самостоятельно они не умеют, и чтобы очередной номер газеты или журнала вышел из типографии, нужно идти выклянчивать деньги у правительства (современники вспоминали, что тогдашний министр печати Полторанин приглашал главредов с собой в запой и давал деньги только тем, кто не потеряет сознание раньше него). Понятно, что в таком виде экосистема отечественных медиа долго существовать не могла, и дальше начинались девяностые, не оставившие от прежних газетно-журнальных флагманов, в общем, ничего. И от старой советской «Комсомолки» — тоже. Не умерев в одночасье, газета ужасала собственных ветеранов то излишней сервильностью по отношению к черномырдинскому правительству (на каком-то этапе источником живительных субсидий был «Газпром»), то шокирующей бульварностью (статью о девушке, которую при съемках порнофильма покалечил ее партнер-конь, вспоминают и годы спустя). Половину редакционных помещений в конструктивистском дворце на улице Правды сдавали в субаренду, а романтическое «учредитель — трудовой коллектив редакции», оставшееся от перестроечных времен, сначала логично обернулось акционированием, а потом, по той же неизбежной логике эпохи — драматичной консолидацией пакета, когда, говоря грубо, и убить могли. «Ты бы хоть Бога побоялся» — сказал в разгаре противостояния однажды исполнительный директор Сунгоркин другому претенденту на контрольный пакет главреду Симонову. «Если бы Бог был, нас бы уже всех не было», — ответил главред. Неверующий в конце концов проиграл — наверное, логично.

«Любимая газета Путина» — сейчас это скорее ругательство, и можно сказать в оправдание, что любовь зла, но тут существеннее, что она настигла обоих уже взрослыми, Путин возглавил страну, у которой уже был вот этот, главная общенациональная газета, полноценный институт, и за кем в этой любви была инициатива — вопрос философский. Позднесоветская, перестроечная «Комсомолка» — арьергард тогдашнего демократического мейнстрима, ничего особенного. Особенное началось весной 1993-го, когда все демократы из «Комсомолки» ушли делать новую («Новую», ту самую) газету, а кто остался — ну давайте назовем их комсомольскими циниками, но и у циников бывают ситуации, когда им нужно формулировать собственное отношение к окружающей реальности, и деидеологизированная «Комсомолка» девяностых, ловившая ветер времени своим парусом (алым, разумеется; как известно, одноименную рубрику одно время вел Валентин Юмашев), очень быстро поймала то, что станет мейнстримом потом. Уже в октябре 1993-го она не торжествовала со всеми победу демократии, а вывесила на первой полосе строчку Шевчука про