Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

всем показателям, и те люди, которых поломает, перекорежит или убьет недальнее будущее — кто-то и про них скажет, что, живи они в 2024 году, с ними не произошло бы ничего фатального, могли бы жить, творить, любить, оставаться собой.

Разве не так те, кто, прощаясь с Максимом Кононенко и ища о нем добрые слова, находят их, только сдвигаясь по временной шкале своей памяти на пятнадцать или двадцать лет назад? В популярном фильме нулевых герой искал мел судьбы, чтобы с его помощью из своего мрачного 2004-го вернуться в год, когда из всех форточек было «На теплоходе музыка играет» — а теперь, значит, уже и о 2004-м можно мечтать, не такой он, получается, и мрачный? Чтобы остановилось мгновенье, и в клубе «Апшу» Алексей Навальный ведет дебаты Максима Кононенко с лидером оппозиционной партии Никитой Белых. Если бы все происходящее в России основывалось на консенсусном представлении о том, где добро и где зло, что можно, а что нельзя, — может, и живы все были бы, и на свободе, а если кто-то и умрет, то за добрыми воспоминаниями о нем не надо было бы лезть на эпоху назад — он до самой смерти был бы таким же хорошим, как когда-то. Какими бы вообще все были, включая ныне озлобленных (и тоже на этом пути растерявших себя) борцов с властью — если бы власть, да пусть даже и диктаторская, хотя бы минимально считалась с тем, что есть добро, есть зло, и есть грань, за которую лучше не ходить, иначе все сломается, и если бы люди со своей стороны тоже исходили из того, что какие-то вещи — одобрение насилия, травля, ложь — находятся за пределами допустимого вне зависимости от любых сопутствующих обстоятельств.

Когда-то, рассуждая об аномальной молодежности журналистской профессии в России, и связывая эту аномалию с историческим сломом эпох, на котором старым поколениям поначалу неоткуда взяться, я написал, что по мере проживания пусть не спокойных, но последовательно, без сломов идущих друг за другом десятилетий, наши Арты Бухвальды вырастут из таких, как Кононенко; Арт Бухвальд — такой вечный колумнист, кажется, «Вашингтон пост», которого почему-то (ну, левый) любили в СССР, и которого я с детства помню стареньким старичком — ну то есть идея такая, что в Америке есть деды, которые до ста лет колонки пишут, ну и у нас так же будет, когда нынешние молодые состарятся. Сейчас пора вслух сказать, что это невозможно — каждая очередная молодежь, наталкиваясь на российскую реальность и следуя заданным в ней правилам, оказывается лишена возможности развиться до состояния убеленного мэтра — ломают, портят, убивают. Наивным покажется вывод об ответственности государства за то, что люди портятся, но простите — в России же действительно произошло огосударствление всего, и последние строчки в резюме Кононенко — несколько государственных медиа, — об этом вполне наглядно свидетельствуют. Кто его сделал таким? Власть сделала, государство, и то, что он не противился этому, тоже не повод для проклятий в его адрес — когда власть сознательно опирается на самое низменное в человеке, ответственность на ней, а человек — ну, низменное есть в каждом; кто смог сопротивляться, тот да, молодец, но кто не смог — все-таки жертва, не соучастник.

А если кто-то считает, что Кононенко упустил счастливую возможность стать правильным органчиком по ту сторону (как те, которые сейчас озаглавливают свои некрологи «Умер пропагандист») — ну возьмите самого яркого автора «с той стороны», посмотрите на него теперешнего, сравните с пятнадцатилетней давностью — о ком вы скажете, что он стал лучше, добрее, человечнее? О Быкове, о Максиме Покровском, о звездах «Популярной политики»? Кто стал лучше?

«Президент провёл рабочую встречу с исполняющим обязанности Заместителя Председателя Правительства — Министра промышленности и торговли Денисом Мантуровым и генеральным директором государственной корпорации «Ростех» Сергеем Чемезовым. Мантуров и Чемезов остаются. Правительство постепенно вырисовывается. Продолжаем наблюдение», — это последний в жизни текст профессионального писателя (звучит чуть глуповато, но не мы виноваты, что в советско-постсоветской России писатель это официальная профессия, которой учат в вузе; Кононенко учился в Литинституте), общепризнанно остроумного человека, автора культового цикла анекдотов и песни «Танго Рамзан». Допустим, затащили его в то пространство, где говорят и пишут то, что нужно начальству, но черт возьми — охотиться за душами и талантами, чтобы заставлять их потом писать пресс-релизы про Чемезова — в этом есть какой-то особенный садизм, нечто сугубо античеловеческое, чудовищное, располагающее к самому пошлому и неприличному «отмучился» в некрологе.

III. «О чем этот фильм? Да ни о чем!»

Вместо байопика

(неснятый фильм об Эдуарде Лимонове)

Пусть это будет конец февраля 2013 года, но не того, в котором живем мы, а того, который бы случился, если бы в декабре 2011-го — условий здесь, очевидно, должно быть много, в том числе и таких, которые следовало бы оставить за кадром, чтобы зритель не возмутился, что так не бывает. Если бы никто не пошел пить вискарь в мэрию. Если бы никто не согласился обменивать площадь Революции на Болотную. Если бы Кремль допустил несколько роковых ошибок подряд, а улица, наоборот, избежала бы их. В общем, если бы в декабре 2011 года Путин каким-нибудь образом бы проиграл, в стране сменилась бы власть, и (это тоже за кадром, чтобы пощадить фантазию) пролетел бы 2012-й, и вот в феврале «другого» 2013-го мы едем к Лимонову на день рождения. Пусть фильм так и называется — «Юбилей». Или «Торжество».

Лимонов живет на Рублевке; новая власть выделила ему дом, скажем, на Николиной горе, конфискованный — ну, пускай у Пехтина, это сейчас модно. После падения прошлой власти было несколько десятков показательных антикоррупционных дел, жертвами которых пали, в общем, сугубо случайные люди, какие-нибудь функционеры «Единой России», не сумевшие быстро перестроиться, то есть ничего тектонического, в общем, не произошло, но при этом кого-то даже посадили, а у кого-то отняли активы. Собственно, единственным осязаемым результатом этой истории стало крушение Остоженки и как раз Рублевки — эти места, удачно названные когда-то Наталией Осс новым «Домом на набережной», перестали быть воплощением успеха, к которому пришел собирательный пацан, а превратились в мрачные проторуины с замершей жизнью и какими-то случайными людьми, мелькающими в зашторенных окнах, и это еще редкость — чаще на окнах больших домов в центре и на заборах рублевских особняков висят красные баннеры «Продается». Рынок недвижимости лихорадит уже больше года, и, видимо, это надолго.

Мы едем к Лимонову на Рублевку, проезжаем как раз заборы с вывесками о продаже, заколоченный концертный зал в местной «лакшери вилледж», которая теперь — просто районный рынок, заходим в дешевый продмаг на месте бывшего «Глобус гурмэ», покупаем, допустим, бутылку коньяку к празднику. Наверное, стоит нас представить — пусть мы будем два каких-нибудь литературных молодых человека, в которых угадываются, допустим, Шаргунов и Прилепин.

Дом Лимонова, юбиляр нас встречает сам у ворот — мы приехали почти первые, до нас были только трое или четверо старых партийцев, это невыразительные мужчины сильно за тридцать, и какая-то девушка, по ходу действия нам ее так и не представят, и можно гадать, где мы ее видели — на обложке последнего переиздания «К Фифи» или в разделе «Наши Боевые Подруги» на сайте партии, которой новая власть разрешила вернуть настоящее название и даже разрешила принять участие в выборах в Госдуму. Выборы прошли два месяца назад, партия Лимонова набрала на них два с половиной процента,